Но получилось несколько иначе. Вместо того, чтобы раздуть (на патриотической волне) значимость данной книги, эмигранты попросту ее не заметили. Говоря медицинским языком, из-за слабых контактов с Орешкиным «заражения» эпиграфическим патриотизмом не случилось. И уж тем более не произошло «заражения» русской научной общественности в СССР. А когда книга наконец всплыла в демократической России в 2001 году, она оказалась не первой; русские ученые, а также научная общественность уже до некоторой степени научилась отделять патриотические устремления от реального вклада в науку исследователя. Поэтому данная идеологическая диверсия, предпринятая в разгар «холодной войны» не сработала— ставка была сделана не на того «агента влияния».
По исторической случайности воздействие книги Орешкина оказалось не таким, как оно задумывалось. В силу слабых контактов между научными учреждениями России и Италии, те тысячи этрусских надписей, которые были найдены при археологических раскопках в Италии, для русского читателя оставались неизвестными. Орешкин их воспроизвел в своей работе и показал, что их можно прочитать по-русски. Так что Орешкину стали признательны многие самодеятельные этрускологи. Сам же Орешкин вряд ли предполагал, что станет объектом чьих-то манипуляций, и постарался вести себя в своих в общем-то далеких от науки выводах по возможности достойно.
Фактически же книга Орешкина стала известна в России спустя примерно 20 лет после ее публикации в Риме; РАН на нее не отреагировала никак (против «Велесовой книги» в 60-е годы были резко отрицательные публикации в научной прессе России, организованные АН СССР). Теперь ее можно читать и исследовать без того налета сенсационности, который непременно появился бы при ее вхождении в русскую культуру в 80-е годы. И желание подражать Орешкину появилось у очень небольшого числа его последователей.
Вместе с тем, замысел организаторов данной провокации был верен. Этот весьма интересный исследователь действительно применил самые простые, а потому совершенно ненаучные методы: акрофонию при чтении неизвестных слоговых знаков, называние частей тела при отсутствии явных знаков и приписывание произвольных значений открытым слогам русского языка. Благодаря случайности «заражение» этими методами произошло достаточно поздно, число «зараженных» оказалось где-то порядка 1–2 десятков, причем основная научная общественность переболела этим «заболеванием» достаточно легко. Это не дало возможности организовать РАН по данному поводу чего-то вроде «комиссии по борьбе с лженаукой», так что все три обозначенных направления имеют возможность спокойно развиваться. А отдельные проявления этой «болезни эпиграфического и этимологического популизма», в общем, не опасные, мы рассмотрим ниже при анализе работ последователей П.П. Орешкина.
Тайный последователь П.П. Орешкина
Работы Геннадия Станиславовича Гриневича мне рецензировать довольно сложно. Прежде всего, именно этот исследователь увлек меня расшифровкой славянской руницы, и именно он смог верно определить определенное количество ее знаков. Он первым в СССР ввел в рассмотрение древнерусский и средневековый материал и показал возможность русского чтения руничных надписей. Иными словами, он в Москве сделал то, что пытался сделать П.П. Орешкин в Риме. И получил первые восторженные отклики.
Вместе с тем, со временем в научной среде появлялись отрицательные отклики на результаты его эпиграфической и этимологической деятельности, которые также требовали осмысления.
Труды Г.С. Гриневича я рецензировал несколько раз. Однако со временем ряд вещей изменился. Так, увеличилось число публикаций самого этого исследователя, появились мои более точные дешифровки, где я уже довольно далеко ухожу не только от его пионерских начинаний, но даже и от собственных чтений. Наконец, появляются новые работы из числа предшественников Гриневича, в частности, того же Орешкина, так что возникает вопрос о том, кто же был его учителем и идейным вдохновителем. Все эти новации мне хотелось бы отразить в данной рецензии.