И тут Лёшка бросился на него с кулаками. Неумело, так как драться ему в жизни практически не приходилось.
В ответ получил профессиональный нокаут, позорно обрушивший его прямо под ноги тестю.
– А особенно резко точку зрения меняет удар в глаз, – по привычке процитировал какого-то из близких ему героев несентиментальный дедушка.
Потом Вадим Михалыч, практически за шиворот втащив и усадив Лёшку в кресло, пошёл за выпивкой. Вернулся со стаканом, почти наполовину наполненным виски, и буквально влил содержимое Лёшке в глотку.
– Отдохни тут, – похлопал его тесть по плечу и вышел в кабинет, даже не позаботившись прикрыть за собой дверь. – А то у тебя колени не в ту сторону прогибаются, – крикнул он уже оттуда.
Дальше Лёшка услышал, как он даёт по телефону адрес и просит прислать санитаров за «буйнопомешанным».
Господи, как же мог он поддаться на такую наглую разводку! Ведь тесть сам «учил» его в своё время – разводка, она чем наглее и примитивнее, тем действенней (без лоха и жизнь плоха).
Он попытался встать, но не смог, как если бы его приколотили к креслу гвоздями. Попытался крикнуть, но ни одна мышца его не слушалась. Работало, пусть и туманно, только периферийное сознание, коим он и понял – в алкоголь явно было что-то подмешано.
Что было немудрено – он знал, на какую КОНТОРУ работает его тесть.
Дальше всё происходящее воспринималось со стороны, как если бы он смотрел фильм с собой-идиотом в главной роли.
Приехали врач и двое санитаров, все в белом, опять же как в настоящем кино.
Его не пришлось даже связывать – он был податлив, как тряпичная кукла.
Тесть объяснил им, что зять уже лечился в психиатрической клинике от приступов агрессии и алкоголизма. Что была попытка нападения и угроза суицида. Показал им какую-то свою профессиональную ксиву, после чего приехавшие только что не взяли под козырёк.
Потом Лёшке сделали укол.
Очнулся он уже в «реабилитационном центре», а попросту говоря, в дорогой психушке.
Там его продержали три месяца: кололи, поили какой-то гадостью, отбивающей память, – в общем, превращали в овощ, косноязычный и косномозглый.
Посещения «больного» были запрещены всем, кроме ближайших родственников.
Вера приезжала регулярно, была внимательна, заботлива, убеждала, что его правильно лечат и что «так всем будет лучше».
– Я не хочу, чтобы меня лечили, избавляли от боли, – выл Лёшка между «процедурами». – Мне нужна эта боль – это единственное, что я чувствую, моё последнее утешение, моя связь с Тимой. Я не хочу ничего забывать. Это я должен был подохнуть вместо несчастной Собаки, это меня должны были пнуть под сердце кованым сапогом. Я больше ни на что не гожусь, даже не смог отомстить убийцам, – подвывал он в никуда, как одичавший волк. – Да и как бы я это сделал? Вся страна – его убийцы, включая твоего отца. Неужели ты не видишь? У него вон вместо хвоста из-под пиджака чекистский крюк выламывается. Права была моя Ко – здесь БЕСЧЕЛОВЕЧИНА.
– Эта гадина тебя погубила! – не сдержалась Вера. – Твой лечащий врач сказал, что в графе «семейное положение» ты написал «безвыходное». Она чуть не погубила всех нас.
– Какое счастье погибнуть от любви. Но нет, я гибну от бесчестья. – Речи его становились всё более бессвязными. – А бесчеловечина здесь правит бал. И если не сдохнешь от боли и унижения, сам таким же станешь.
– Ты болен, не понимаешь, что говоришь. Если б не она, мы прожили бы жизнь счастливо. Ты замечательный муж и отец.
– Говорят, на рогах дьявола нимб держится крепче, – усмехнулся на это Лёшка. – Неужели ты не слышишь, какой стоит здесь хруст костей и волчий вой?
А в следующее её посещение он с идиотской улыбочкой прочёл стишок – детский, уточнил Лёша:
– Господи! Хорошо, что мы в сумасшедшем доме, – прокомментировала Вера.
– Жалко, что нас так мало, а то бы мы им показали, кто здесь сумасшедший, – вспомнил Лёша Ривку-Малку и её любимую прибаутку.
Все эти речи только утверждали Веру в сознании, что её муж нуждается в серьёзном лечении – отец был прав.
– Может, тебе принять веру? Покреститься? – пыталась она апеллировать знакомыми категориями.