Главным образом отсутствие острых потребностей в танках со стороны военных вкупе с ошибочным перспективным мышлением – вот что ставило в 1917 г. бронемашины в список низкоприоритетных у немцев вещей. В то время как союзникам приходилось прибегать к наступлениям под давлением соображений экономического и политического характера в условиях необходимости изгнать захватчиков с французской и бельгийской земли, центральные державы были готовы – да и вынуждены, по причине потерь – держания оборонительной тактики на западе на протяжении всего 1917 г., сосредотачивая силы на том, чтобы покончить с Россией на востоке. Танки, как считали многие, не требовались в обороне, а также казались неуместными в России, где на огромных просторах уже деморализованный и разложенный деятельностью революционеров противник и без того оказывал лишь слабо согласованное противодействие старомодным пешим и конным армиям. Так, комиссия A7V напрасно потратила год в нерешительных экспериментах, пока 1 декабря 1917 г. производственники не получили заказ на первые 100 боевых машин массой Ж) тонн. A7V имел усовершенствованные гусеницы изделий Холта, приводился в движение 100-сильным двигателем фирмы «Даймлер», развивал максимальную скорость 13 км/ч, а в качестве вооружения нес 57-мм пушку в носовой части корпуса плюс шесть пулеметов. Подобно другим существовавшим тогда танкам, A7V страдал от чрезвычайной механической ненадежности и множества конструктивных ошибок, из которых самой опасной являлось, вероятно, хрупкое бронирование.
Следует, пожалуй, считать лишь чистым совпадением тот факт, что заказ на эти танки выдали 1 декабря 1917 г. В то же время, очень похоже, что в подоплеке решения лежали возникшие страхи в отношении того, что проволочки нескольких прошедших месяцев могли повлечь за собой губительные для Германии последствия. Поскольку 20 ноября на Западном фронте разгорелось сражение близ Камбре, которое убедило военных всех противоборствующих сторон в том, что танки представляют собой смертоносное оружие, которое пришло на ноля боев всерьез и надолго.
На протяжении лета и осени 1917 г. союзники продолжали растрачивать танковый потенциал в сражениях, которые велись по старым правилам. После Арраса и Шмен-де-Дам в июне удалось овладеть Мессинской грядой, действуя в ортодоксальной осадной манере, при этом новейшие Mk IV впервые хорошо показали себя, хотя не в главной роли. Потом в июле стартовало сражение, которое Фуллер не без сарказма нарек «последней большой артиллерийской битвой». Оно и стало следствием попытки Хэйга прорубиться через плотную неприятельскую оборону в ходе третьей битвы при Пире и ело мить сопротивление врага за счет так называемого изматывания – то есть метода, который то и дело и без всякого успеха применялся начиная с 1915 г. Вот и Mk IV тоже бросили в этот пылающий котел, отдавая в жертву тому же артиллерийскому и пехотному Молоху, вновь без какого- то убедительного результата, но на сей раз фактически с катастрофическим исходом для самих машин. При удельном давлении 11,6 фунта на квадратный дюйм и соотношении мощности к массе всего в 3,7 л.с. на тонну, танки буквально врастали в вязкую грязь, в которую превратилось поле боя вследствие выведения из строя снарядами артиллерии дренажной системы. Многие послужили неподвижными мишенями для немецких канониров. Боевой дух военнослужащих Танкового корпуса буквально камнем пошел на дно.