Когда я приходила, вернее, прилетала домой из школы, то первым делом спрашивала: «Мама, Андрей дома?» – для меня он стал как член семьи. Но первой точкой для Андрея был дом отца, Арсения Александровича, где Андрей проводил много времени, хотя мне почти ничего не рассказывал. Мы уже учились в институте, когда он сказал, что его отец – поэт-переводчик с нескольких восточных языков. А третье место, где пропадал Андрей, – это болгарское посольство на Ордынке, напротив филиала Малого театра. В «Б» классе учился сын советника этого посольства Юра Царвуланов. Он сильно отличался от одноклассников, поскольку в нем ощущался человек с Запада. Думаю, это очень привлекало Андрея. Во-первых, Андрей впервые увидел там иной стереотип жизни и, во-вторых, – материальный уровень, значительно отличавшийся от бедности нашей Серпуховки. Ну а главное, Юра Царвуланов был более свободен в суждениях, в общении. У него были взрослые «игрушки» – такие, каких у нас не было: фотоаппарат, магнитофон…
С Юрой можно было пройтись по Серпуховке. Он брал твою руку, клал себе в карман и – боже мой! – сердце холодело, потому что там лежал пистолет. Так что, возможно, они с Андреем немножко стреляли и немножко выпивали. Юра показывал ему западные журналы…
Расстались мы с Юрой внезапно. Его отец был обвинен в измене, его привлекли к делу Трайчи Костова, они вылетели из СССР в 24 часа. Уезжая, Царвуланов подарил мне два альбома марок – прекрасную дорогую коллекцию. Она была у меня с полгода. Потом однажды пришел Андрей и сказал: «Люся, марки у тебя?» – «Да». – «Мне Царвуланов прислал письмо, просил, чтобы ты отдала мне их на память о нем». Я не знаю, правда это или нет, но марки я отдала. Думаю, что они понадобились Андрею для продажи, поскольку марки он не коллекционировал.
– К быту. Уютному, устоявшемуся, спокойному быту, когда мать всегда дома, когда есть отец. Правда, мой отец с Андреем практически не общался. Обычно мы сидели в комнате (мы все жили в одной комнате) до прихода моего отца. Возвращался он очень поздно, поскольку работал в группе, связанной с созданием атомной бомбы. Андрей здоровался с папой, тот смотрел сквозь очки, ждал, когда мы удалимся, и мы выходили в коридор коммунальной квартиры и становились около двери. И вот уже около двери мы простаивали по часу и больше. Дверная коробка была очень глубокая, и одна из ее стенок была беленая. Андрей обожал рисовать на этой стенке ключом. Некоторые штрихи, фрагменты рисунков я узнала позднее в «Сталкере». Излюбленными сюжетами рисунков были обрывки газет, банки, но особенно часто он рисовал некую нью-йоркскую улицу, которую он, может быть, видел где-то в журнале. Он очень хорошо рисовал – с перспективой, и это производило впечатление. В портретах удавалось ему схватывать профиль. Рисовал он и сидя за столом. К сожалению, из-за многих переездов рисунки его я утеряла…
Может быть, он так стремился в семью, потому что хорошо чувствовал себя, когда натоплено, когда не сыро. Ведь он часто кашлял, часто простужался, отсюда привычка заматывать горло шарфом…
– Мы, девочки, читали в ту пору немного. Конечно, это была классика, «образ
– Да, но вместе с Андреем немного. Обычно ходили в кинотеатр «Ударник». Из названий помню только фильм «Западня», который мы смотрели вместе с Андреем. А вот без Андрея я бывала в кино часто. У девочек нашей школы был культ кино. Тогда вовсю шли трофейные фильмы, и мы обожали дивные экранизации бессмертных произведений – «Риголетто», фильмы с участием Тито Гобби, с Джильдой (Джинни) типа «Где моя дочь?», «Паяцы». Я помню, что мы шесть или семь раз смотрели «Дорогу на эшафот».
– Тоже очень любили. «Поезд идет на Восток», «Овод»… Но с мальчиками мы не ходили в кино – не было принято. Если бы узнали родители, они бы это не приветствовали, видимо, мальчики это тоже понимали и не звали нас. Вот почему с Андреем вместе мы были в кинотеатре всего два-три раза, да и то наши походы преподносились родителям как посещение творческого вечера в Доме пионеров.