Той ночью я включил свой телефон и поначалу просто смотрел на него, собираясь с силами. В том, что сегодня утром сказала мисс Харгенсен, был смысл, но мисс Харгенсен не знала, что телефон Мистера Харригана всё ещё работает, что было невозможно. Я не использовал своего шанса всё ей рассказать и полагал – ошибочно, как оказалось, - что так и не смогу рассказать.
Я тыкнул на номер телефона Мистера Харригана, ожидая – надеясь, вообще-то, - что меня встретит тишина или сообщение, что этот номер больше не обслуживается. Но звонок прошёл, и после нескольких гудков в моём ухе прозвучал голос Мистера Харригана:
- Это Крейг, Мистер Харриган.
Я чувствовал себя дураком, разговаривающим с мертвецом – у которого, должно быть, уже и плесень на щеках растёт (о таких вещах я тоже знаю, спасибо Интернету). Глупость, однако, не единственное, что я ощущал. Ещё было чувство страха, будто ступаешь на нечестивую землю.
- Послушайте… - я облизнул губы. – Вы же не делали ничего, касающегося смерти Кенни Янко, правда? Если делали… мм… стукните в стену.
Я завершил звонок.
Подождал стука.
Ничего.
На следующее утро я получил сообщение от
Бессмыслица.
Но она напугала меня до усрачки.
***
Той осенью я много думал о Кенни Янко (текущая история, передающаяся из уст в уста, была о том, что он свалился со второго этажа своего дома, когда пытался по-тихому улизнуть среди ночи). Ещё больше я думал о Мистере Харригане и его телефоне; теперь я жалел, что не выбросил его в Касл Лейк. Да, это было весьма притягательно, довольны? То особое ощущение волнения, которое мы порой испытываем к странным вещам. Запретным вещам. В некоторых случаях я почти решался ещё раз позвонить Мистеру Харригану, но никогда этого не делал, по крайней мере тогда. Когда-то я находил его голос успокаивающим, голос успешного и опытного человека, если на то пошло – голос моего дедушки, которого я никогда не знал. Теперь я уже не мог вспомнить его голос таким, каким он говорил теми солнечными послеполуденными часами, обсуждая Чарльза Диккенса или Фрэнка Норриса и Д. Г. Лоуренса, или называл Интернет прорванной водопроводной трубой. Теперь же всё, что я могу вспомнить – это старческий скрежет, похожий на скрип затасканной наждачной бумаги, говорящий мне, что перезвонит, если это будет уместно. И я думал о нём самом, лежащем в гробу. Гробовщики «Похоронного бюро Хэя и Пибоди», без сомнений, склеили клейстером его веки, но сколько этот клей продержится? Может, там внизу, его глаза уже открылись? Пялились ли они во тьму, когда гнили в своих глазницах?
Эти вещи постоянно меня тревожили.
За неделю до Рождества преподобный Муни попросил меня зайти в ризницу, так что мы могли «поговорить по душам». Большую часть разговора вёл он сам. Он сказал, что мой папа беспокоится обо мне. Я терял вес и моя успеваемость в школе резко упала. Было ли что-то такое, что я хотел бы рассказать? Я подумал об этом и решил, что было. Всего я поведать не могу, но хотя бы часть.
- Если я вам кое-что расскажу, это останется между нами?
- До тех пор, пока дело не будет касаться членовредительства и преступления –
Тогда я рассказал ему, что подрался с парнем из школы, здоровяком по имени Кенни Янко, и он хорошенько меня отделал. Я сказал, что никогда не желал Кенни смерти и уж тем более никогда не
Преподобный улыбнулся.
- Твоя учительница права, Крейг. Пока мне не исполнилось восемь, я старался не наступать на трещины в тротуаре, потому что думал, что непреднамеренно сломаю таким образом своей матери спину.
- Серьёзно?
- Серьёзно, - он наклонился вперёд. Его улыбка погасла. – Я сохраню твой секрет, если ты сохранишь мой. Согласен?
- Конечно.
- Мы с отцом Ингерсоллом из церкви Святой Анны в Гейтс Фоллс хорошие друзья. Это церковь, куда ходила семья Янко. Он сказал мне, что мальчик Янко совершил самоубийство.