— Прекрати. Ты никогда не называл меня так раньше, не называй и теперь. Хоть я и калека, но память не потерял.
— Хорошо, Стефан. Знаешь, Бельчонок (при помощи Казимиры, конечно) испекла для тебя что-то замечательное и ждет под дверью….
— Ты все еще думаешь, что меня потихоньку травят, и пытаешься принять меры? Вздор. Если меня чем и опоили, было это осенью, и хватило одного раза.
Шандер недоверчиво покачал головой:
— Чем же ты объяснишь, что четыре дня назад тебе полегчало, вчера ты даже смог спуститься к обеду, а ночью болезнь вернулась?
— Не знаю, может, совпадение… — принц откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, — посиди со мной немного, Шани. А то я все читаю и читаю, за всю свою жизнь не прочел столько, как за эти проклятые десять месяцев. Хорошо хоть Иннокентий завалил меня книгами, похоже, он собрал у себя все, что когда-то было написано.
— Ты становишься богословом…
— Отнюдь нет. Иннокентий, как и все эландцы, в глубине души язычник, а любопытство родилось раньше его. То, что он мне дает, к Церкви имеет весьма отдаленное отношение. Если вообще имеет. Впрочем, все эти святые, пророки и столпы веры когда-то жили, ссорились, мирились, что-то кому-то доказывали и в конце концов умирали…. Что ты так на меня смотришь?
— Нет, ничего, я не хотел…
— Не хотел показывать, что меня жалеешь? Я это и так знаю и, между прочим, за это благодарен и тебе, и Бельчонку. Вот от Михая, даже от отца с Ланкой мне никакой жалости не нужно…
— А от Герики?
— Герика — дело другое. Это мне жаль девочку, ей хуже всех. Я хоть и калека, но свободен. А она… Отец продает ее, как какую-то лошадь или козу. Зенон, потом Гергей… интересно, кто будет следующим?
— Такова участь всех наследниц.
— Всех наследниц хоть иногда спрашивают об их собственном мнении. Посмотрел бы я, как кто-нибудь попробует продать Ланку.
— Сравнил ежа с елкой… Но она все равно выйдет за это ничтожество, за Рикареда…
— Ей хочется стать хозяйкой Эланда, и она никого не любит. Из нее, кстати говоря, выйдет хорошая герцогиня. Когда прибывает посольство?
— Вечером прилетел голубь. Они перешли Гремиху.
— Значит, сейчас они у Всадников. Кто же их встречает?
— Марко, Ланка, Иннокентий и Михай.
— А я об этом даже не знаю…
— Старик не хотел тебя расстраивать.
— А ты? Неужели капитан моей гвардии не знал о приготовлениях, а может, он боялся, что я захочу выехать навстречу? Ты так и не понял, что кареты не для меня, а в седле я не продержусь и четверть оры. Послушай, Шани, я, наверное, схожу с ума, но я жду их как последнюю надежду.
Граф Шандер Гардани изобразил некое подобие улыбки, хотя ему хотелось то ли взвыть в голос, то ли убить кого-то, знать бы еще кого. Капитан «Серебряных», личной гвардии наследника трона Таяны, известный своей безрассудной отвагой, любил принца как самого себя. Шандер рос вместе со Стефаном и именно ему был обязан своим недолгим счастьем. По просьбе наследника король разрешил отпрыску знатнейшего рода жениться на дочери эркарда[53]
Гелани, пусть богатого и уважаемого, но простолюдина. И это при том, что Шандер с детства был помолвлен с дочерью знаменитого графа Дворга! Гардани обожал свою чернокосую жену, и два года пролетели как единый миг. Теперь же от его любви остался лишь медальон с прядью смоляных волос и дочь Белинда. Бела, Белочка, Бельчонок, чье рождение стоило матери жизни. Уже тринадцать лет душа графа Шандера принадлежала только дочери и другу, и, хоть он старался не подавать вида, Стефан и Бельчонок это прекрасно понимали. Недуг принца для Гардани стал возвращением кошмара — тринадцать лет назад он терял Ванду, знал это и не мог ничего исправить. Сейчас погибал Стефан.— Да не смотри ты на меня так, — рассмеялся принц. — Мы еще побарахтаемся. Нет, я не сошел с ума. Впрочем, я это сегодня уже тебе говорил. Дело в дяде. Он всегда казался мне высшим существом, способным совершить невозможное. Я не могу сказать, что так уж сильно верю в Творца, но в Руи я верю совершенно по-детски.
— Но он…
— Да, он моряк, а не врач, не колдун и не клирик. Умом я все понимаю, и тем не менее. Знаешь, у меня к тебе просьба. Устрой так, чтобы наша первая встреча состоялась наедине. Разумеется, я не буду рыдать у дядюшки на груди. А может, и буду. Я не смогу при Руи храбриться, а если сюда явится половина двора вместе со стариком и его распрекрасным Михаем, мне придется врать. А я никогда не врал при Руи и сейчас не хочу.
— Руи?
— Ну да, одно из его имен Руис, я его всегда так называл, это было нашей маленькой тайной. Забавно, я вчера прочитал, что одни трактуют это имя как «Обреченный», а другие как «Вечный».
— Получается «обреченный на Вечность», так, что ли?
— А ты поэт… Так ты приведешь его?
— Приведу, Стефан, конечно же, приведу…