Я качаю головой, понимая, что тру ладонь. Подсознательная привычка и причина, по которой я вообще начала использовать прием с ниткой. Я сняла макияж, и теперь на моей коже виднелся вытатуированный ключ. А под выцветшими черными чернилами остался глубокий шрам.
Все это следы моей юности — способы, которыми я пыталась скрыть свою боль на протяжении многих лет. И каждый шрам может рассказать столько же, сколько и место преступления.
Я подавляю эту мысль и беру пульт. На сегодня внутреннего монолога хватит. Я решаю сразу перемотать к шестичасовой отметке отснятого материала. Все последние четыре часа изнурительных пыток Грейсон хранил молчание. Мне не с чем работать. Где он? Что делает?
Человек на экране весь в поту. Штаны порваны, а кровь, текущая из прямой кишки, пропитывает серую ткань и стекает по Колыбели Иуды. Должно быть, он решил, что страдал достаточно, или, что он заслуживает смерти — или, может быть, он считает, что Грейсон блефует, — потому что тянется к веревке.
Я съеживаюсь.
Один сильный рывок за шнур освобождает провода. Из динамиков доносится крик мужчины, когда наконечник на стуле пронзает его. Еще несколько секунд мучительной агонии, и вдруг я слышу резкий щелчок.
Голова мужчины отсоединяется от тела.
Я нажимаю на перемотку и останавливаю изображение. Поддавшись ближе и прищурившись, я смотрю на экран. Провод соприкасается с его шеей, и, промотав на кадр вперед, я ясно вижу, как он сдвинулся, отделив его голову от тела.
— Господи.
Я извлекаю диск и кладу его в футляр, чтобы вернуть детективу. Бросаю взгляд на стопку папок на столе, это зарегистрированные случаи смерти жертв Грейсона, которые отдал мне детектив Лакс, надо сказать, не слишком охотно, чтобы помочь мне в исследованиях.
Прежде чем я успеваю отговорить себя от этого, я запихиваю папки в сумку. Некоторое время назад я решила не брать работу на дом. Чтобы попытаться вести жизнь помимо работы.
Наполовину начатые увлечения загромождают мою заброшенную квартиру.
Я насыпаю корм в аквариум и запираю офис. По дороге домой передо мной проносятся кадры из видео, я на автомате следую к квартире.
Если у обвинения в Нью-Касле есть это видео, то любые показания, которые я могу предоставить, не будут иметь значения. После просмотра такой мучительной и ужасной смерти — независимо от того, что совершила жертва — любое жюри присяжных признает Грейсона виновным. Его действия предумышленными.
Это безнадежный случай.
Глава 5
ПСИХОПАТИЯ
ЛОНДОН
Я настраиваю видеокамеру, направляя на лицо Грейсона.
— Скажите, о чем вы думаете.
Когда он ничего не отвечает, я разворачиваюсь и ухожу из обзора камеры.
— Мы собираемся попробовать кое-что новое, — говорю я. — Я не собираюсь задавать вопросы. Просто хочу, чтобы вы говорили о том, что у вас на уме.
Он проводит ладонями по макушке. У него стали отрастать волосы. Я приказала сотрудникам тюрьмы не брить ему голову, пока он не закончит терапию. Я хочу посмотреть, как повлияет исчезновение шрамов на его поведение в целом и отношение ко мне.
Он до сих пор не рассказал, откуда они появились, и есть ли у него еще. Судя по термобелью с длинными рукавами, которое он предпочитал носить под комбинезоном, несмотря на не по сезону теплую погоду, я могу с уверенностью предположить, что шрамов больше.
Есть много способов скрыть их — как физические шрамы, так и эмоциональные. Физические замаскировать достаточно легко. Знаю это по опыту. Гораздо больше меня интересуют его эмоциональные раны — те, которые, вероятно, привели к расстройству.
— Сегодня я получу официальный диагноз, док? — сегодня утром у Грейсона сильный акцент, голос усталый.
После первого месяца я увеличила количество сеансов до трех в неделю. Чем раньше я определю план лечения Грейсона, тем скорее смогу вернуться к другим пациентам. Я боюсь, что некоторые могут начать страдать от моего пренебрежения, но лучше сосредоточить все внимание на Грейсоне, а не рисковать своим психическим здоровьем, отвлекаясь.
До суда осталось меньше двух месяцев, поэтому я мало что могу предложить стороне защиты. Я должна прекратить сеансы… но я ненасытна. Конечно, серийный убийца, приговоренный к смертной казни, и СМИ, пристально следящие за ходом дела, вызывают особый интерес, но здесь нечто большее.
У него есть ответы.
До того, как видеозаписи обнаружили, он легко адаптировался в обществе. У него была постоянная работа. Романтические отношения. Ничего серьезного, но он выглядел как нормальный взрослый мужчина. Он удовлетворял свои садистские потребности и импульсы, не отнимая у них жизни. Не своими руками — он заставлял своих жертв убивать за него.
У него есть ответы, но он держит их при себе.
Я скрещиваю руки на груди. После месяца интенсивных разговоров я все еще не хочу наклеивать на него ярлык.
— Если я поставлю диагноз, что-то изменится?
Он цокает, качая головой.
— Вы задали вопрос.
Я сохраняю строгое выражение лица. В последнее время я слишком сильно наслаждаюсь своей работой. Между нами установилось некое подобие непринужденности, отчего он мог позволить себе подтрунивать надо мной.