Де Пейн рассказал о том, что было в Хедаде, а старик слушал, прикрыв глаза, покачиваясь на табурете и странно хмыкая в знак одобрения. Когда рыцарь завершил рассказ, Фульберт открыл глаза и пошептался с Гастангом, который подал ему потертую сумку для свитков. Фульберт вытряхнул на стол ее содержимое и передал де Пейну пергамент ассасинов.
— Любой шифр… извини, почти любой шифр построен на буквах алфавита, только сами буквы заменены цифрами. Существует множество разных вариантов. Например, единица может заменять букву «А», двойка — «Б» и так далее. Понятно, что порядок можно произвольно менять, но все равно его довольно несложно распознать. Этот же шифр не таков, и с ним пришлось повозиться, потому что Низам использовал не один, а целых четыре языка: греческий, латинский, норманнский французский и лингва-франка. Очень хитро! А потом он еще и порядок букв изменил.
— Но для чего?
— Он следовал законам гостеприимства, но хранил верность. И думается мне, господин мой, что он еще и испытывал к тебе симпатию — так мне кажется после всего того, что ты мне поведал. Он хотел предупредить тебя об опасности и в то же время не предать других. В конце концов он выразил свои подозрения посредством этого шифра — столь сложного, что ты мог и не суметь его прочитать.
— Значит, если бы я сумел прочитать записку, то это была бы воля Аллаха? — сообразил де Пейн.
— Совершенно верно. Разрешить такую загадку можно только по милости Божьей. — Фульберт взял лежавший на коленях лист пергамента. — Первая фраза написана на древнегреческом, это цитата из «Деяний апостолов». Я догадался по слову
— Ты уверен, что так лучше?
Ричард Беррингтон, укрытый плащом с большим капюшоном, слегка подал влево своего могучего боевого коня и наклонился в седле, чтобы де Пейн смог пожать его руку в кольчужной рукавице.
— Совершенно уверен, Ричард, — улыбнулся ему в ответ де Пейн, потом кивнул Изабелле, восседавшей на смирной кобылке.
— Нам будет не хватать тебя, Эдмунд! — Майель, большую часть лица которого почти целиком закрывала широкая стрелка боевого шлема, передал капитану наёмников черно-белое знамя и подъехал ближе. — Нам будет не хватать тебя, — повторил он.
— Ничего подобного, — де Пейн крепко пожал руку своему побратиму. — Просто подтрунивать не над кем будет. — Он снова вгляделся в Беррингтона. — Вы направитесь прямиком в Борли, так ведь? А потом к себе домой, в поместье Брюэр в Линкольншире?
Беррингтон кивнул.
— Мы с Парменио останемся здесь. — Де Пейн указал рукой на генуэзца, стоящего в дверном проёме и укутанного плащом по самый нос из-за мороза. — С помощью Гастанга мы обыщем жилые дома вдоль реки. Я убежден, что Уокин поныне прячется где-то там! Если не найдем, я прекращу охоту. Ох, этот остров с его погодой! Пора мне возвращаться в Иерусалим. — Он усмехнулся. — Не может же Великий магистр ждать от нас чудес! — Он кивнул Беррингтону. — Но мы обязательно еще встретимся.
Кавалькада тронулась; подковы высекали искры из мостовой, позвякивали доспехи, скрипела сбруя. Изабелла махнула ему на прощание рукой в теплой перчатке. И вот всадники, направившиеся к городским воротам, превратились в смутные силуэты в неверном сероватом свете, а потом и вовсе растаяли за плотной пеленой тумана. Де Пейн прислушался к удаляющимся звукам, потом подошел к Парменио.
— Будешь завтракать, Эдмунд?
— Нет, пойду в свою келью. Скажи, что я занемог. Не хочу никаких визитов, не хочу, чтобы меня отвлекали.
— А почему все же ты остался на самом деле?
— Я хочу остаться здесь и продолжить поиски Уокина. Думаю, что смогу заманить его в ловушку.
— Ты мне доверяешь, Эдмунд?
— Как и ты мне.
Парменио прикусил губу.
— И долго мы здесь пробудем?