И Макиннон умолк. В театре не слышно было ни звука, кроме шипения газовых светильников и внезапного первого "тик-так", отчетливо услышанного во всех уголках зала.
Тикала секундная стрелка. Никто не двигался. Макиннон стоял как статуя, его тело было столь же неподвижно, как маска на лице. Тишина слышалась отовсюду - из публики, из оркестра, из-за кулис. Часы продолжали тикать. Люди из ложи затаились, вероятно, за кулисами, озадаченные сюрпризом Макиннона; но вечно стоять там они не будут, а одна минута уже прошла.
Ждать бессмысленно, решила Салли. Она посмотрела на Фредерика и Джима.
- Мы должны это сделать, - прошептала она, и Фредерик кивнул.
Она открыла сумочку, вынула карандаш и бумагу, которые всегда были при ней, и стала быстро писать. Рука ее дрожала; она спиной чувствовала напряжение публики, почти убежденной, что изумруд настоящий, что маг действительно воспользуется клинком, что тот, кто выйдет на сцену, окажется перед выбором - жизнь или смерть.
Минутная стрелка подкралась уже к двенадцати. Общий вдох, как шелест, как шорох, - и публика опять затаила дыхание. Салли взглянула на Фредерика и Джима, увидела, что они наготове, и встала.
- Я могу ответить, - громко сказала она.
В следующую секунду раздался бой часов, но никто этого не услышал люди, освобождаясь от непомерного напряжения, шумели, кричали. Все головы повернулись к Салли; она видела в сумраке только белки широко распахнутых глаз.
- Удачи вам! - крикнул кто-то, и возглас был моментально подхвачен хриплыми и насмешливо одобрительными голосами. Салли медленно шла вдоль сцены к конферансье, стоявшему внизу у лесенки. Обернувшись, как будто на аплодисменты, она увидела Фредерика и Джима, которые незаметно проскользнули в дверь, что вела за сцену. Но думать об этом было некогда: она должна полностью сосредоточиться на Макинноне.
Конферансье подал ей руку, и, когда она поднялась на сцену, аплодисменты стихли. Воцарившееся молчание было еще глубже, чем прежде. Салли шла к центру сцены. (Уиндлсхэм тоже где-то здесь, в тени, думала она, и он знает, кто я, даже если остальным это неизвестно...)
- Внимание! - провозгласил Макиннон, когда она остановилась в пяти шагах от него. - Нашелся человек, готовый дать ответ. Эта дама поднялась сюда, чтобы встретить свою судьбу... Итак, мы слушаем: как меня зовут?
Сквозь прорези в известково-белой маске Сал ли видела потрясающую тьму его глаз. Она медленно вынула лист бумаги. Он ожидал, что она заговорит, поэтому чуть-чуть растерялся; впрочем, публика этого не заметила. Так, словно он неделями репетировал это движение, Макиннон с нарочитой, мучительной медлительностью протянул руку, взял листок, повернулся лицом к публике. Салли ощущала ее напряженное присутствие всем своим телом.
Он развернул бумагу, его взгляд приказывал хранить молчание. В целом зале не слышалось ни вздоха - в том числе и Салли. Он опустил глаза и прочитал:
БЕРЕГИТЕСЬ. Люди Беллмана ждут Вас за кулисами. Я Ваш друг.
У нее не было времени написать больше.
Макиннон даже не моргнул. Он просто повернулся к публике и сказал:
- Эта храбрая юная леди написала здесь имя - имя, знакомое каждому в этом зале, каждому мужчине и женщине во всем королевстве. Для меня это великая честь - но это не мое имя.
Все замерли. Он рвал бумагу на мелкие кусочки, и они падали на сцену меж его пальцев. Салли чувствовала себя пойманной, словно маленький зверек, загипнотизированный взглядом змеи. Все ее замыслы, она чувствовала это, были сметены полностью, и вся ситуация перевернулась с ног на голову; еще минуту назад он был в ее власти, но сейчас в его власти она сама. Она не могла заставить себя посмотреть ему в глаза, на его маску или красные губы, ее взгляд был прикован к рукам, методически рвущим бумагу в клочки. Красивые, сильные руки. Кинжал - настоящий? Неужто он?.. Нет, конечно, - но тогда что?!
Единственное, что она знала, - его мозг должен сейчас лихорадочно работать. Она надеялась, что он отыщет выход.
Долго это продолжаться не могло. Он взял клинок, подержал перед собой, пристально на него глядя, а потом высоко его поднял. Он держал кинжал над ней, спокойный и холодный, как сталь, как лед...
И вдруг началось что-то невообразимое.
Откуда-то из-за кулис вырвался громкий вопль, что-то с грохотом упало на пол, словно обрушенное в яростной схватке, кулисы раскачивались.
Рядом с Макинноном с громким стуком откинулась крышка люка, и оттуда поднялась квадратная платформа.
Из публики раздался женский визг, и еще, и еще.
Оркестр заиграл безумный пассаж из "Фауста", впечатление было такое, что играют, по крайней мере, в двух тональностях сразу.
И тут Макиннон обхватил рукой Салли и увлек ее к люку. Почувствовав на талии его руку, она изумилась ее силе.
Огни вдруг заметались, стали багровыми, словно адское пламя, а тем временем платформа с Макинноном и Салли начала спускаться.
В зале бушевало море звуков - вой, визг, крики и вопли, - но над всем этим преобладал могучий сатанинский хохот Макиннона, он смеялся, смеялся, грозя кулаком, когда они вместе с Салли провалились во тьму...