– Имейте терпение, молодой человек. Я докурю и закончу печальную историю.
Николаев оглядел слушателей, лукаво улыбнулся.
– Слушайте дальше… Через два месяца в дверь особняка постучали… …Управляющий, сменивший пиджачную пару и лакированные штиблеты на теплую куртку и валенки, подошел к дверям.
– Кто будете?
– От имени Московского Совета, откройте.
Управляющий открыл дверь.
В особняк вошел Ромка-Бессарабец и с ним еще двое.
Все трое в бескозырках.
Поверх голландок кожаные куртки.
– Кто здесь главный? – спросил Ромка, поправив деревянный футляр маузера, висевшего на ремне через плечо.
– Я главный хранитель.
– Очень хорошо. – Ромка достал из кармана бланк с печатями и витиеватыми подписями. – Ознакомьтесь. По постановлению Московского Совета, мы должны изъять ценности в пользу пролетариата.
– Но у нас охранная грамота Исполкома.
– Она отменена.
Он оттолкнул управляющего, и бандиты вошли в особняк.
– Ценности сами выдадите или обыск устроим? – спросил угрожающе Ромка-Бессарабец и похлопал по крышке маузера.
– Да Господь с Вами, господа матросы. Нет. Нет ценностей. Только в спальне шкатулка хозяйки, а там браслет и три кольца.
– Нет, – скомандовал Ромка-Бессарабец, – потом покажешь, где серебряная посуда.
Управляющий поднялся в спальню.
Поднял телефонную трубку: – 34-326, барышня… Арбатская часть…Из особняка Рябушинского на Спиридоновке… Налет… Трое.
Он положил трубку.
Взял шкатулку с драгоценностями.
Внизу веселы матросы укладывали в мешки серебряную посуду и вазы Фаберже.
Бессарабец взял шкатулку.
Открыл.
Присвистнул.
Взял браслет, надел на руку, а кольца положил в карман.
– Целее будут, – пояснил он.
Внезапно входная дверь распахнулась, и в особняк ворвались сыщики в штатском и милиционеры.
– Атас! Цветные! – Крикнул один из налетчиков и выстрелил.
Милиционеры ответили огнем.
Налетчик рухнул.
Второй лег на землю.
А Ромка-Бессарабец, выбив ажурное стекло окна, выпрыгнул на улицу… … – Так он ушел и исчез из Москвы. Сбежал на Юг. Там тогда было, что воровать. А теперь в Москве деньги завелись. Будем искать.
– Вас, Александр Иванович, мне сам Бог послал.
– Ну если считать начальника ОГПУ происхождения божественного, то значить быть посему.
– Ну что, Олег Алексеевич, – усмехнулся Тыльнер, – забирайте свое имущество, а облигации мы конфискуем.
– Пейте кровь честного журналиста. Попал-попал.
Леонидов начал рассовывать по карманам вещи.
– Кстати, Олег Алексеевич, – лукаво поинтересовался Николаев, – Вы уже были в казино на Триумфальной площади?
– Не успел, его же только вчера открыли. Кстати, Вы не знаете, в каких ресторанах открыли механические бега?
– Знаю. А Вам, репортеру, стыдно не ведать этого. «Ампир», «Эрмитаж», «Лиссабон» и кабаре «Не рыдай». Открыл их ПОМГОЛ.
– Почему не сказать просто – Комитет помощи голодающим Поволжья?
– ПОМГОЛ звучит таинственнее, – вмешался Тыльнер.
– Вот там-то и надо искать друга нашего сердечного Ромочку, – Николаев встал, – Георгий Федорович, где мое рабочее место?
– К счастью, освободилась маленькая комната напротив меня.
– А мне большая не нужна. Я человек скромный.
Татьяна Лескова примеряла в гримуборной новую шляпу.
– Хороша, небесно хороша, – на пороге появился «благородный отец», – ты уж прости, голубушка, что без стука, но, помнится, ты мне это дозволила?
– Михаил Романович, милый, заходите. Что опять?
– Горит душа, дружок, только ты можешь понять страдания русского актера.
– Сейчас.
Татьяна открыла шкаф и вынула стакан в подстаканнике и бутылку коньяка.
Михаил Романович взглянул на этикетку.
– Святые угодники, Шустовский, довоенный! Где взяла?
– Олег Леонидов, которому Вы доверили нашу тайну, дал мне две бутылки.
– Господи, есть же еще благородные люди. Ты его любишь?
– К сожалению.
Михаил Романович в два приема осушил стакан, вынул из кармана папиросу.
Занюхал.
– Почему к сожалению?
– Безответная любовь всегда жалка.
– Эх, голубушка, наигралась ты в пьесах Островского и Антоши Чехова. Тебе нельзя не любить. Хочешь, я поговорю с Олегом?
– Не надо, пусть все идет, как идет.
Опять без стука распахнулась дверь.
Вошла Елена Иратова.
– Послушай, милочка…
– Здороваться надо, – перебил ее «благородный отец».
– А Вы, как я вижу, уже приняли. Так вот, милочка, я не хотела объясняться с тобою на следующий день, но все таки должна тебе кое-что объяснить…
– Монолог Раевской, – засмеялся «благородный отец».
– А Вы не лезьте не в свое дело. Ты не меня, а себя подвела. Строила из себя гимназистку. Не захотела обеспеченно жить…
– С кем? – Татьяна встала. – С тем хамом со шпорами? Нет уж, возьми его себе.
– У меня есть все. А ты пытаешься мои объедки подобрать. Если я захочу, Леонидов ко мне на животе приползет, как побитая собака.
Она посмотрела на Татьяну, увидела гранатовый браслет. Эту безделушку он для тебя на аукционе выиграл?
Лена махнула рукой, на запястье опустился сапфировый браслет с бриллиантами.
– Пошла вон, – твердо сказала Татьяна, – и никогда не подходи ко мне.
– Ты еще прибежишь ко мне.
Лена крепко саданула дверью.
– Сука, – в сердцах сказал «благородный отец».