— Ну, спокойно, спокойно, шучу! — Он положил мне тяжёлую свою руку на плечо. Потом он ушёл к магазину.
А я всё ходил у автобуса. Зеркало на автобусе стало белым, пушистым. Лицо замерзало, я подносил ладонь ко рту, дул горячим воздухом к носу.
На крыльцо вышли Зиновий, Яков Борисыч, вся группа.
— Ну, ты, победитель... поедешь, что ли? — насмешливо спросил меня Зиновий.
Медленно подошёл Тимохин. Все стали садиться в автобус.
— А какая сцена будет сниматься? — спросил я.
— У проруби, — не глядя на меня, сухо сказал Зиновий.
— У проруби... или в проруби? — спросил я.
Ничего не ответив, Зиновий влез в автобус.
Я влез за ним.
— Ну неужели... нельзя отменить? Может быть... в павильоне снять? — ныл я.
Зиновий отвернулся.
Автобус ехал вниз по извилистой дороге.
— Прорубь-то ваша далеко? — небрежно развалившись на сиденье, спросил Тимохин.
Все молчали, потом Зиновий неопределённо пожал плечами, что означало то ли «а мне какое дело?», то ли «откуда я знаю?».
— Неужели будем снимать? — как бы про себя, сказал я, но все молчали.
Мы ехали по дороге к реке. Тимохин, придвинувшись к стеклу, смотрел. Был сильный мороз, но было пасмурно. Небо было серое, всё остальное — белое. Мы съехали на лёд, поехали по реке и вот, повернув за мыс, увидели прорубь. Невдалеке стояли тонваген, лихтваген и камерваген. Мы вышли.
— Вот, — показал Яков Борисыч Тимохину, — добегаете до этой проруби, падаете... появляетесь на поверхности, снова погружаетесь, потом появляются только голова с открытым ртом и рука... Тут сделаем стоп-кадр, — сказал Яков Борисыч, повернувшись к оператору.
— Вот смотрите! — показал Зиновий Тимохину. — Примерно оттуда вы должны появиться. Видите, где съезжает человек?
Я посмотрел наверх. По крутому обрыву к реке быстро спускался какой-то человек.
Вот он съехал вниз и, не отряхиваясь, побежал к нам.
Он приблизился, и я узнал комбайнера Булкина.
— Привет! — сказал он. — Меня-то когда снимать будете?
— Вас? — удивился Зиновий. — А зачем?
— Что — зачем?.. Этот вот малец сказал, что снимете меня, в роли.
— А... этот, — сказал Зиновий. — Этот наобещает!
— А я уж жене сказал. Побрился нарочно.
— Ну, бритьё-то не пропадёт! — улыбаясь, сказал Тимохин.
Булкин посмотрел на Тимохина.
— Этот, что ли, вместо меня? — спросил Булкин.
— А что? — спросил Зиновий.
— Ну, этот справится! — Булкин кивнул. — Ну, я пошёл тогда. Дел-то много.
— Увидимся! — дружелюбно кивнул Тимохин.
Потом с тоской поглядел на прорубь.
— Что ж делать! — проследив его взгляд, сказал Зиновий. — Кто ж знал, что такие придут холода!
Тимохин походил у проруби, поглядывая в тёмную, дымящуюся воду. Потом он вернулся к нам. Воротник его от инея стал белым.
— Даже воротник поседел от ужаса, — сказал Тимохин.
— Вы же говорили, что вы морж! — недовольно проговорил Яков Борисыч.
Тимохин неопределённо пожал плечами.
— Когда ты... роль тому типу обещал? — подошёл ко мне Зиновий.
— Когда... антенну с его дома снимал.
— Да ты у нас орёл! — усмехнувшись, сказал Зиновий.
Я вспомнил вдруг плачущего Ратмира, потом оставшегося у общежития Василия Зосимыча...
«Да, — понял вдруг я, — что-то много я сделал не того на пути к своей блестящей карьере!»
— А может, можно без проруби? — сказал я, но никто даже не обернулся в мою сторону.
— Да тут метра полтора глубина, — подходя, сказал бригадир осветителей. — Ну что, Яков Борисыч, можно начинать?
Яков Борисыч, ничего не отвечая, отошёл от него и стал ходить вдоль автобусов.
— Солнца нет — мгла какая-то! — нервно взмахнув рукой, сказал он.
Мы ждали часа два, замёрзли, но солнца не было. Все сели в автобус, поехали обратно. Наверху я вылез, пошёл домой.
Отец сидел дома, что-то писал. Увидев меня, он положил ручку, виновато улыбнулся. Я подошёл к нему, он обнял меня за плечи. У меня почему-то глаза вдруг затуманились слезами, я, чтобы с этим покончить, стал разбирать буквы на листе бумаги. Оказывается, отец писал:
Увидев, что я читаю, отец виновато улыбнулся, потом наморщился.
— Вот чем приходится заниматься вместо науки! — Он вздохнул.