Как только ты пересечешь точку, с которой начнешь обходить город, возникнет стена. Тогда ты можешь произнести второе заклинание. Его нужно проговорить только один раз, и предназначено оно для того, чтобы расколоть гигантский рубин. Свиток со вторым заклинанием держи справа, чтобы не перепутать с первым — ошибка может стать катастрофической! Я использовал чернила, которые светятся в темноте, и прочесть заклинания тебе не составит труда. И когда ты совершишь все, о чем я тебе сказал, твое отмщение свершится и ты окажешь всем странам мира сновидений огромную услугу.
И до тех пор, покуда будет стоять стена Наах-Титус, ни одно существо не сможет ни войти в Дайлат-Лин, ни выйти из него, а Летучий Огонь обретет волю среди рогатых торговцев. Но одно предупреждение, Грант Эндерби, —
Преодолев пустыню, я подошел к Дайлат-Лину в сумерках, когда пустынные травы отбрасывают на барханы остроконечные тени и последние воздушные змеи кружат в вышине и предупреждают всю округу хриплыми криками о приближении ночи. Ночь и вправду приближалась. Она брела по миру сновидений удлиняющимися тенями. Эти тени по-дружески укрывали и прятали меня после того, как я стреножил своего яка и отправился к западной оконечности залива. Я решил начать обходить город оттуда, произнося заклинание для постройки стены Наах-Титус. Мне предстояло обойти Дайлат-Лин по кругу, перебегая от тени к тени, и выйти к противоположному краю бухты, после чего я должен был пересечь залив на лодке и оказаться там, откуда начну свой путь.
Я порадовался тому, что луна совсем молодая. В небе горел тонкий месяц. Успокаивало меня и то, что пустыня освещена не слишком ярко — я ведь не знал, ни выставлены ли где-то часовые. Какие бы радости Дайлат-Лин не сулил мне прежде, теперь этот город стал неспокойным, пугающим. На улицах и площадях не горели знакомые глазу огни. Как только тьма сгустилась окончательно, повсюду загорелись зловещие красные точки, а в одном месте вспыхнуло мерзкое красное пятно, чем-то похожее на подобный гигантскому оку Юпитер — планету, которую я в юности видел через телескоп своего друга, астронома-любителя. Но хотя теперь город лишился всякой нормальной жизни, ядовитый камень на главной площади продолжал наполнять Дайлат-Лин отвратительным свечением, а мерзкие рогатые торговцы не обращали никакого внимания на гигантский рубин, как в других городах жители не обращают внимания на статуи героев.
Когда я прошел примерно полпути вокруг города, я услышал обрывки музыки — если столь мерзкие для души звуки можно назвать музыкой, и на окраинных улицах Дайлат-Лина заполыхали костры. Мне стало видно, как вокруг этих ритуальных костров прыгают и пляшут рогатые фигуры. Как же отвратительно было мне глядеть на то, как рогатые коротышки дергаются и трясутся под какофонию костяных трещоток и писклявых дудок. Нестерпимо было это слышать и видеть, поэтому я поспешно зашагал дальше, еле слышно произнося слова заклинания и чувствуя, как уплотняется вокруг меня ночной воздух благодаря странной магии.
Я успел одолеть более трех четвертей пути до восточной оконечности бухты, когда услышал позади себя звук, от которого у меня мурашки побежали по спине, а на лбу выступила холодная испарина. Это был испуганный крик моего яка. А за пронзительным воплем перепуганного животного последовал другой звук, заставивший меня перейти на бег. Это было жуткое боевое улюлюканье рогатых торговцев. Одолев последние метры песка, я помчался по прибрежной гальке.
На берегу лежала маленькая одноместная лодка, днище которой было усеяно раковинами морских желудей. Такими лодками в Дайлат-Лине с древних времен пользовались ловцы осьминогов. Каким бы хрупким и ненадежным ни выглядело это суденышко, нищему, как говорится, выбирать не приходится. С такой мыслью я перевернул просмоленную лодочку, запрыгнул внутрь нее и вознес к небесам благодарственную молитву, когда оказалось, что лодка неплохо держится на плаву. Я нащупал рукоятку старинного весла и, продолжая произносить нараспев странные слова заклинания, составленного Аталом, принялся грести изо всех сил, направляя лодку к черным очертаниям дальнего берега бухты. И, как ни хрупко выглядела лодочка, она быстро несла меня по темной воде.
Невысокий берег остался позади. Казалось, его линия словно бы сердито приплясывает, возмущенная моим бегством по морю. А я гадал, нет ли у рогачей какого-то способа переговариваться с другими жутковатыми существами. Если это было так, то на западном берегу бухты меня могли поджидать чудовищные творения.