Не поддается пока вполне аргументированному объяснению проведенное Салтыковым изменение нумерации очерка: «Нумер второй» на «Нумер третий». Трудно предположить, что это простая ошибка Салтыкова, но для окончательного решения вопроса нет данных. Предположительно можно сказать, что в период, который отделяет первую редакцию от второй, Салтыков несколько реконструировал план цикла: в «Отечественных записках» был напечатан очерк «Что такое «ташкентцы»? Отступление», который он, возможно, намеревался сделать вступительным к будущему циклу и обозначить его «Нумером первым», а таким образом первый ташкентский очерк становился уже вторым, вследствие чего изменялась и нумерация всех следующих за ним произведений и «Нумер второй» закономерно превращался в «Нумер третий».
Очерк печатается, как и во всех предшествующих изданиях, по рукописи в ее последней редакции. Кроме публикуемой, существовала еще одна редакция очерка, промежуточная между «Нумером вторым» и «Нумером третьим». Текст сохранившихся отдельных листков этой редакции близок «Нумеру третьему», в связи с чем в настоящем издании он не воспроизводится.
Ташкентцы приготовительного класса. Параллель пятая и последняя
*Впервые —
Сохранились две рукописи очерка, представляющие собою разные редакции произведения. Тексты их весьма близки между собой. В настоящем издании текст печатается по более поздней редакции.
Очерк написан, по-видимому, в июле 1872 года во время поездки Салтыкова в Спасское и Заозерье. На это указывают цифровые расчеты и даты, связанные с разделом наследства по имению, находившемуся в совместном владении Салтыкова и его брата Сергея Евграфовича, скончавшегося 7 июля 1872 года. Подсчеты на полях рукописи доведены до мая месяца включительно. Текст написан на шероховатой бумаге с серым оттенком, какой Салтыков в Петербурге никогда не пользовался.
Еще в «Параллели четвертой» Салтыков наметил образ купца и будущего финансового воротилы Василия Поротоухова, пообещав позднее специально к нему вернуться, что он и намеревался сделать в следующей «Параллели пятой и последней».
Отказ Салтыкова от завершения последней параллели связан, по-видимому, с тем, что именно в это время им был задуман цикл «Благонамеренные речи». Центральное место в этом произведении уделялось нарождающейся русской буржуазии, рассмотрению наиболее выразительных ее явлений и типов, среди которых герой заключительной ташкентской параллели занимал не последнее место.
Дневник провинциала в Петербурге
*В больнице для умалишенных. Продолжение
*Впервые —
Сохранились черновые рукописи незавершенной III главы, при жизни автора не публиковавшиеся.
В настоящем издании I и II главы печатаются по тексту «Отечественных записок». III глава печатается по автографам (ИРЛИ)
[784].Название этого произведения впервые встречается на л. 4 черновой рукописи «Господа ташкентцы. Из воспоминаний одного просветителя. Нумер третий». Здесь имеется карандашная запись рукой Салтыкова: «В больнице для умалишенных». — Рукопись относится, по-видимому, к 1869 году, но когда была сделана карандашная запись на полях, сказать трудно. Более определенное указание на замысел цикла встречается в XI главе «Дневника провинциала». Говоря о помешавшемся на тушканчиках Менандре, автор после слов: «Обо всем этом, однако же, речь впереди» — добавляет: «в будущем году я представлю читателям «Отечественных записок» подробный отчет об имеющем произойти со мною в сумасшедшем доме»
[785].Л. Ф. Пантелеев в своих воспоминаниях рассказывает, что Петербургский цензурный комитет намеревался задержать февральский номер «Отечественных записок» с первым фельетоном «В больнице для умалишенных» (Пантелеев неточно называет его «Дневником провинциала), так как «председателю Петрову показалось, что М. Е. вывел личность вел. кн. Константина Николаевича, о чем у него и помышления не было». Далее в воспоминаниях передается рассказ самого Салтыкова: «А Лонгинова в то время в Петербурге не было; решил дождаться его возвращения. Вы знаете, что такое был Лонгинов; но все же у него был вкус, своего рода уважение к литературе. Только что он приехал, отправляюсь я к нему. Знаю, зачем пришли, — сказал Лонгинов, — не беспокойтесь. Мы с Тимашевым едва животики не надорвали, читая ваш дневник. Комитету бог знает что пригрезилось, ему уже послано распоряжение выпустить книгу»
[786].