Еще недавно мы видели, как мистер Баттервик жалеет, что ему нечего делать. Сейчас ему просто шло в руки очень хорошее дельце. Все мы любим изгонять змей, а уж изгнать такую змею, как Монти, — истинное наслаждение. Через десять минут (пришлось подышать целебным бальзамом) он набирал номер Грейс. Мистер Баттервик любил говорить по телефону четко и ясно.
— Насколько мне известно, у вас работает некий Бодкин.
— Да, есть такой.
— Боюсь, я должен вас предупредить… Ап-чхи!
Грейс чуть не выпустила из рук трубку. Зловещее слово «предупредить» пришло слишком скоро после разговора с Мэвис и тронуло больной нерв. На мгновение она подумала, уж не полиция ли это. Такие весомые слова могли проистекать только из Скотланд-Ярда.
— Что вы сказали? — дрожащим голосом спросила она.
— Я
Грейс стало еще хуже.
— Кто вы?
— Друг.
— Чей? Его?
— Нет, ваш.
— Вы из полиции?
— Что вы!
— О, — облегченно сказала Грейс.
— Я хочу вам помочь.
— Спасибо.
— Меня зовут Баттервик.
Среди добродетелей Грейс терпения не было.
— Знаю, — сказала она, еле удержавшись от того, чтоб добавить «вашу поганую фамилию». — Никак не пойму, при чем тут вы? Вы знаете Бодкина?
— Он помолвлен с моей дочерью Гертрудой. Я против.
— Да? О чем же вы хотите меня предупредить?
— Я случайно узнал… Мне сказали… Короче говоря, я обнаружил, что он выдает себя за родственника аристократов. Это не совсем так.
Из телефона раздалось то, что называют криком души:
— Не совсем так?!
— Вот именно.
— Моя секретарша мисс Миллер сказала мне, что у него титулованные дядюшки и братья по всей Англии.
— Она ошибается, без сомнения, — по его вине. Его отец адвокат, тетя — танцовщица, а дядя Ланселот сидел в тюрьме за махинации. Других родственников нет.
Звук, который издала Грейс, могли услышать в Западном Далидже.
— Ах он… — последние два слова пропали даром, так как она бросила трубку.
Мистер Баттервик вернулся к своему бальзаму в хорошем расположении духа. Он был уверен, что теперь Монти Бодкин не сможет удержаться на работе необходимые двенадцать месяцев. Миссис Лльюэлин этого не сказала, но сам дух их беседы убедил его, что молодой мошенник скоро окажется не у дел. Наверное, в этот самый момент его уже выбрасывают на улицу. Ему показалось, что Грейс не любит, когда ее обманывают, и быстро воплотит это чувство в действие. Если бы Гертруда, которая возвратилась домой через несколько минут, не была так занята своими мыслями, она бы очень обрадовалась, что отцу настолько лучше.
Было видно, что мысли эти невеселые. Ее глаза пылали, грудь тяжело вздымалась, а душа, по всей вероятности, металась, как коктейль в электрическом миксере. Словом, выглядела она так, как будто ее несправедливо наказали за нарушение правил в самом решающем матче.
— Отец, — сказала она, слишком расстроенная, чтобы употребить обычное «пап». — Я не выйду замуж за Монти. Я выйду за Уилфреда Чизхолма.
Нелегко поднять благодарный взор, когда вдыхаешь бальзам, но Баттервик это сделал.
— Дорогая моя! Какие новости! Я счастлив, да, счастлив! Почему ты так решила?
— Я узнала, что Монти мне не верен.
— Я давно это подозревал.
— Он ходит с девушками по мерзким ночным клубам.
— Меня это не удивляет.
— По дороге домой я встретила Уилфреда, у него был синяк под глазом. Я спросила, в чем дело, и он рассказал, что получил увечье во время рейда по ночным клубам. Он пытался арестовать одного субъекта, с которым учился в школе, некоего Монти Бодкина…
— Вот это да!
— …которого он застал с девицей во дворе за кухней.
— Ну и ну!
— Он уже его арестовал…
— А Бодкин его стукнул?
— Нет, девица высыпала ему на голову мусорный бак, в котором было много пустых бутылок, и одна из них угодила ему прямо в глаз. Потом Бодкин с девицей перебрались через стену и убежали, а сержант очень сильно отругал Уилфреда за то, что тот их упустил. Бедный Уилфред был расстроен, но почти утешился, когда я сказала, что выйду за него замуж. У тебя случайно нет телеграфного бланка?
— Сейчас посмотрю в столе. Хочешь послать телеграмму Бодкину?
— Вот именно, — сказала Гертруда, и зубы ее щелкнули так, словно где-то поблизости испанские танцоры разом ударили в свои кастаньеты.
Знатоки кинематографа могут припомнить фильм, который шел на экранах много лет назад. Правда, снял его не Лльюэлин. Герой (Морис Шевалье[139]
) выдает себя за именитого аристократа, а потом оказывается, что он — приказчик, который торгует мужской одеждой. Слуги в замке поют по этому поводу такую песенку:Какая горькая ирония, думала Грейс. Когда-то она смеялась, а теперь, когда оказалась в роли обманутой хозяйки, не видит здесь ничего смешного. На самом деле, она в худшем положении, чем герцогиня, или кто там был в в этом фильме; ведь той попался портной или приказчик, а не бандит с большой дороги.