— Прости, Ириш, телефон обрывают, — говорю я. — Попозже созвонимся?
— Лучше встретимся, и ты все расскажешь. Поклянись, Зима! Что ты мне все-все расскажешь!
— Клянусь, — торжественно обещаю, сбрасывая вызов и принимая другой, тоже от коллеги.
В череде звонков и поздравлений поступает один, отвечать на который я не спешу. Ба-Ружа. Она редко пользуется телефоном, обычно мы созваниваемся через ноут с видеосвязью. А тут…
Мешкаю. Мимо пролетает внедорожник Папуши, я краем глаза замечаю номера. Отворачиваюсь.
Ба-Ружа звонит еще раз. Что ж, ничего плохого я не сделала.
— Да, ба? — спрашиваю в трубку весело.
— Чяй? Чяй Аня! — задыхается она.
У меня на миг щемит сердце.
— Бабушка, как вы? Все в порядке?
Ба-Ружа будто забыла русский алфавит, повторяет мое имя несколько раз, а потом обрушивает на мои бедные уши такой поток цыганских слов, что в панике сбрасываю звонок.
Этот язык может быть грубым. Наверное, как и любой другой язык на планете, но голос старой цыганки и вовсе превратил речь в жуткое проклятье. Волоски встают дыбом, я потираю предплечья и подавляю желание перекреститься.
Ба-Ружа звонит снова. Беру трубку и говорю:
— Я не хочу ссориться. Простите, я вас люблю, бабушка, но ссориться не буду! — После чего сбрасываю.
Мобильный разрывается! Звонки поступают в том числе с неизвестных номеров, с европейских… Я понимаю, что это работа. Мне хотят предложить работу.
Когда ба-Ружа звонит в четвертый раз, я вновь сбрасываю, крепко сжимаю телефон. Не все в этой жизни можно решить кровавыми простынями. Далеко не все.
Эйфория по-прежнему кружит голову, но при этом я ощущаю себя будто слегка… подавленной. Пришибленной? Какое-то посленовогоднее похмелье, когда просыпаешься первого января и понимаешь, что, несмотря на громкие тосты и пожелания счастья, ничегошеньки не поменялось. Все то же самое вокруг. Тот же дом, тот же старый диван колет поясницу. Храп пьяного отца из спальни, мать злая гремит посудой, Киря пялится в телик, в котором те же самые звезды. Все как было. И вообще никакого чуда.
Я ждала этот шанс, возможно, всю жизнь.
Обложка есть. Звонки есть. А сама я… прежняя.
Как бы Максим поступил на моем месте? Вряд ли бы раскис и сдался.
Поэтому собираю волосы в хвост, распрямляю плечи.
Что ж. Жизнь продолжается. Я жму на газ и поворачиваю в сторону дома.
У ворот припаркован только внедорожник мужа, Папуша уехала, мне не показалось. Интересно, это она успела рассказать Ба-Руже? Шустрая какая. Или Максим всех обзвонил, пожаловался?
Захожу в дом. Тут все по-прежнему, но при этом как-то иначе. Атмосфера поменялась?
Я снимаю ботинки, пальто. Глажу встречающую Луну, а потом подхватываю на руки Виту. Целую ее пухлые щеки, сладкую шею. Вита тут же начинает нервничать, тычется в грудь — долго меня не было, проголодалась.
Максим сидит в гостиной на полу и строит из кубиков башню. Уже один, без дочери, та у меня в объятиях. Быстро отмечаю, что осколки убраны.
— Ты запускал робота? — первой нарушаю молчание. — Вита ползает, не дай боже порежется.
— Да, конечно. На четыре раза, — произносит он. — Поднимает глаза.
Отворачиваюсь. Я сказала про развод — он разбил сахарницу, но ничего не ответил. Нужно сказать еще раз. Наверное.
От волнения колет кожу, слова стынут на языке. Не понимаю, почему на душе горько? Брак фиктивный, я знала, что все к тому придет.
— Хорошо, спасибо. Я уложу ее на дневной сон.
Мобильник сигнализирует об очередном входящем, я принимаю вызов и, отвечая на череду вопросов, поднимаюсь с дочкой по лестнице.
В кровати Вита крутится, никак не заснет, пока я даже вполголоса говорю по телефону. В итоге ничего не остается, кроме как отложить мобильник.
С трудом гашу раздражение.
Целую дочку в лоб и машинально напеваю нашу любимую детскую песенку. Вита улыбается, а потом начинает подпевать. Невпопад, конечно, совсем по-детски, но это так мило, что сердце замирает, а недовольство… улетучивается. И я наконец позволяю себе расслабиться.
Спустя час дочка сладко засыпает на груди, а я, позабыв о проблемах, лежу рядом и любуюсь. Не представляю, как можно было родиться такой красивой девочкой? Такой совершенной. Нежно поглаживаю ее пальчики, щечки. Такая тонкая, нежная у нее кожа, что видны паутинки капилляров.
Когда раздаются шаги, кладу голову на подушку и прикрываю глаза. Максим заглядывает в комнату, смотрит на нас некоторое время. Долго смотрит. Приближается.
Я изо всех сил стараюсь дышать ровнее, опасаясь, что он разбудит. И мы продолжим ругаться! Но… он этого не делает. Берет плед с пуфика и укрывает нас обеих.
Становится тепло-тепло, спокойно. Едва он закрывает за собой дверь, я засыпаю.
После пробуждения мы с дочкой готовим полдник, едим. Максим работает в кабинете. Он приходит, когда мы играем на диване.
— Будешь творог с фруктами? — спрашиваю я.
— Спасибо, нет. Через полчаса нужно выезжать к родителям. — Голос звучит глухо, отстраненно.
— Ты поедешь?
— Они готовились, ждут.