Читаем Торжество похорон полностью

Для Эрика эта фраза стала крылатой песней. Он ответил столь же прекрасной фразой, хотя и произнесенной так же глухо. А тот:

— Да, ты прав, ну, постарайся.

И вдруг тело Эрика слегка изогнулось.

Когда могилку служанкиной девочки засыпали, катафалк выехал с кладбища. Мальчики из церковного хора укрылись среди памятников. Смеясь, они перелезали через кованые ограды, вырвав несколько петель из кружев на своих стихарях. И вдруг, остановившись один подле другого, заглянули друг другу в глаза. Секунду они так простояли неподвижно, а потом разразились смехом и, раскрасневшиеся, рухнули вповалку на траву, под кипарисы, где перекручивались вьющиеся розы, которые за их лепестки называют в народе «лоскутными». Тот, что помоложе, высвободился из объятий второго, взъерошившего его волосы, сиганул к кладбищенской стене и взобрался на нее. На дороге, вдалеке пустой катафалк пробирался к своему гаражу. Парнишка поглядел назад, приложил руку к глазам козырьком, и то, что он увидел, сдуло его со стены. Его дружок стоял голый, мускулистый под распахнутой сутаной и онанировал. Я приблизился, растянулся подле Эрика. На наши головы посыпался дождь лепестков с роз, обвитых вокруг кипариса. Под этим ливнем остались только две крепкие руки, орудовавшие в той позе, которую моряки называют «железной лапой». Он заставил Ритона не двигаться, чтобы ничто не отвлекало его в этой молчаливой неподвижности от осознания, что им овладели навсегда. Из Эрикова члена, вошедшего в «медный глаз», могли появиться на свет только белые розы. Они и выходили, долго, при каждой пульсации, быстрой, но ритмичной, такие же округлые и тяжелые, как кольца дыма изо рта, сложенного курьей гузкой. Ритон чувствовал, что они поднимались по нему, но более быстрым путем, чем по кишкам, и попадали в грудь, где их аромат расслаивался полотнищами, и его рот наполнился им. Теперь, когда Ритон мертв, убит французом, если вскрыть его грудь, можно, наверное, обнаружить запутавшиеся в альвеолах легочной ткани несколько таких роз, еще не вполне успевших засохнуть? Эрик вдруг содрогнулся, и его большое золотистое тело осело на побежденное тело Ритона. Они застыли на секунду, ошарашенные происшедшим, Эрик, с животом, пораненным Ритоновым штырем, который все еще стоял, потому что не успел получить удовлетворения, но от этого был еще крепче, исполнившись счастья от вида Эрика, растаявшего от радости. Эрик отодвинулся. Он взял в руку рыбку парнишки и, не выпуская, растянулся рядом с ним.

— Перевернись, живо. Давай, тебе будет весело.

А потом пошел только горловой хрип. Немец снова вошел в него.

— Ну же, вонзайся!

Эрик покрыл поцелуями потную головку. Штырь, дырявя паренька, причинял такую боль, что тот желал только усиления этой боли, чтобы забыться в ней.

— Ах, пусть бы он все мне там порвал! Ну, убей же меня!

— Ich…

Рот Эрика говорил, дышал на плече парнишки. А поясница работала, и он продавливался все дальше и дальше. Открыл глаза, которые все время были закрыты, и поглядел в глаза Ритону. Банально написать: «Его глаза видели смерть лицом к лицу». Между тем такие глаза существуют, и те, кому они принадлежат, сохраняют после устрашающей встречи необычную твердость или блеск. Не желая долго распространятся в этом духе о «габесском взгляде» и навязывать нечто близкое к каламбуру, все же скажу, что глаз Жана был для меня вестником смерти. Когда я приникал к его спине и сползал пониже, я заставлял мой язык делаться остреньким-остреньким, чтобы поточнее исследовать ту очень узкую щель, не шире иголочного ушка. Я чувствовал, что уже попал. (Ну этот, он уже в полной жо…!) Так вот, я чувствовал, что я уже там. А потом пытался получше отработать свою роль отбойного молотка. И вот, подобно тому, как рабочий, упирающийся в подпрыгивающий отбойник, в самом центре карьера и сотрясаемый им среди брызг бетона и высекаемых искр, в то время как затылок напекает сумасшедшее солнце, внезапно чувствует головокружение и видит привычные в таком случае миражи с пальмами и оазисами, так и у меня от головокружения еще круче вставал хвост, язык мягчел. Забывая прокапываться дальше, голова глубже зарывалась в мокрые волоски, и я видел «габесский глаз», украшенный цветами, зелеными ветвями, и он становился тенистой аллеей, а я, карабкаясь, проникал под ее сень, чтобы подремать на мху под кронами и там же умереть.

Перейти на страницу:
Нет соединения с сервером, попробуйте зайти чуть позже