Через два года после того, как мы с коллегами опубликовали статью с описанием CRISPR в качестве новой платформы для редактирования генома, я уже не могла оставлять в стороне глобальные вопросы этики и прочего подобного, связанные с ней, и оставаться внутри хорошо знакомого круга ученых. По мере того как исследователи применяли CRISPR для редактирования генома все большего числа видов животных и расширяли возможности этого инструмента, я осознавала, что остается не так много времени до того момента, когда какой-нибудь исследовательский коллектив протестирует CRISPR на человеческих яйцеклетках, сперматозоидах или эмбрионах с целью навсегда переписать геном еще не рожденного человека.
Невероятно, но никто не обсуждал эту возможность. Революция в редактировании генома происходила словно за спинами тех людей, которых ее последствия должны были коснуться в первую очередь. Даже когда область исследований CRISPR начала стремительно расширяться, словно ударная волна после взрыва, никто за пределами узкого круга моих коллег будто бы не знал или не понимал, что именно произойдет совсем скоро. В итоге между моей профессиональной деятельностью и моей личной жизнью возник огромный разрыв. Днем я обсуждала результаты работы с коллегами, вечером ужинала с друзьями и соседями или общалась с другими родителями на родительских собраниях – и все время удивлялась, насколько мало друг о друге знают представители этих двух миров. И когда власти Великобритании инициировали открытую дискуссию о митохондриальной заместительной терапии, я начала задавать себе вопрос: а смогу ли я выдержать бурю этических вопросов, которая разгоралась вокруг технологии, которую я сама же помогла создать.
Не то чтобы я была категорически против идеи использования редактирования ДНК для внесения наследуемых изменений в геном человека. Разумеется, существуют многочисленные философские и технические проблемы, а также вопросы безопасности – о многих из них я расскажу в следующей главе, – которые заслуживают вдумчивого обсуждения и даже жарких дискуссий, но ни один из них нельзя признать решительным аргументом в пользу того, чтобы полностью запретить это применение технологии. Меня гораздо больше беспокоили две других, более ощутимых опасности: во-первых, в результате серии авантюрных, непродуманных экспериментов ученые могут преждевременно использовать CRISPR – без должного надзора и серьезной оценки рисков; во-вторых, из-за его эффективности и простоты в применении CRISPR могут незаконно использовать в неблаговидных целях.
Сложно было предсказать, какие это могут быть злоупотребления и кто их может совершить. Даже весной 2014-го, еще до того, как у меня появилась возможность всесторонне рассмотреть эти проблемы, мое подсознание подкидывало ответы в виде ночных кошмаров – один из них я описала в начале этой книги.
В одном из таких снов мне явилась коллега, спросившая, не интересно ли мне будет объяснить некоему человеку механизм работы технологии редактирования генома. Я пошла вслед за ней в некую комнату, где нас ждал этот человек, и, к своему ужасу, увидела перед собой Адольфа Гитлера – при этом вместо лица у него была свиная морда (вероятно, потому, что в тот период я очень много думала над гуманизированным геномом свиньи, переписанным с помощью CRISPR). Гитлер основательно подготовился к нашей встрече: у него были наготове ручка и бумага. Глядя на меня с неподдельным интересом, Гитлер сказал: “Я хочу понять, какие применения есть у этой удивительной технологии, которую вы создали”[231]
.Его ужасающий вид и мрачный вопрос выдернули меня из сна. Лежа в темноте, с бешено колотящимся сердцем, я не могла избавиться от ужасного предчувствия, которое породил во мне этот кошмар. Способность перекраивать геном человека – действительно невероятная мощь, и она может привести к разрушительным последствиям, если попадет не в те руки. Эта мысль пугала меня еще сильнее, поскольку к тому времени CRISPR уже использовали во всех уголках земного шара. Десятки тысяч связанных с CRISPR инструментов уже отправились к покупателям из десятков разных стран[232]
, а теория и протоколы манипуляций, требуемые для создания “дизайнерских мутаций” у млекопитающих – по крайней мере, у мышей и обезьян, – были очень подробно описаны во множестве научных статей[233]. Вдобавок к этому CRISPR применяли не только в сотнях академических и коммерческих лабораторий по всему миру; в интернете наборы для модификации генома мог купить любой, у кого имелась сотня долларов[234]. Конечно, эти CRISPR-наборы в стиле “сделай сам” были предназначены для модификации генов только у бактерий и дрожжей, но технология была достаточно простой, и лабораторные эксперименты с геномами животных стали настолько обычными, что не составляло труда представить, что биохакеры начнут работать и с более сложными системами генов – включая нашу собственную[235].