Кенигсмарк со своим летучим отрядом направился в Чехию, где Эрнст Одовальский, отставной ротмистр, изувеченный на императорской службе и затем уволенный без всякого вознаграждения, сообщил ему план, как овладеть врасплох «Малой страной» Праги. Кенигсмарк удачно осуществил этот план и прославился тем, что последним блистательным ударом закончил Тридцатилетнюю войну. Одного человека стоил шведам этот решающий ход, положивший, наконец, предел колебаниям императора. Но «Старый город» — большая часть Праги, расположенная по ту сторону реки Молдавы, — своим энергичным сопротивлением изнурил пфальцграфа Карла-Густава, наследника Христины, прибывшего из Швеции со свежими войсками и собравшего под стенами Праги всю шведскую армию из Чехии и Силезии. Наконец, холод заставил осаждающих разойтись по зимним квартирам, и здесь дошла до них весть о мире, подписанном 24 октября в Оснабрюке и Мюнстере.
Каким исполинским делом было заключение этого нерушимого и священного договора, увековеченного под именем Вестфальского мира; сколько необоримых на первый взгляд препятствий пришлось для этого преодолеть; сколько противоположных интересов пришлось примирить; какая длинная вереница случайностей должна была совпасть, чтобы осуществилось это сложное, дорогой ценой достигнутое, непреходящее создание политической мудрости; как неимоверно трудно было хотя бы только начать переговоры; чего стоило, положив им начало, продолжать их в условиях переменного счастья непрекращающейся войны; чего стоило формально утвердить уже выработанные условия и привести в исполнение торжественно обнародованный договор; что было содержанием этого мирного договора, что приобретал или терял в нём, ценою тридцати лет мытарств и страданий, тот или иной отдельный участник и какое воздействие — полезное или вредное — он оказал на всё европейское общество в его совокупности, — всё это пусть расскажет другой автор. История Вестфальского мира представляет собой такое же единое своеобразное целое, как и история этой войны. Беглый обзор этой истории превратил бы любопытнейшее и своеобразнейшее творение человеческой мудрости и человеческих страстей в безжизненный остов и лишил бы её именно того, чем она могла бы приковать внимание тех читателей, для которых я писал и с которыми теперь расстаюсь.
1791
Комментарии