Читаем Тропою грома полностью

Он поднял свои чемоданы и направился к низенькой ограде, за которой его нетерпеливо поджидал контролер. Подойдя, он поставил чемоданы на землю и стал рыться в карманах в поисках билета. Контролер холодно смерил его взглядом.

— Славный сегодня денек, — сказал Ленни. — Я семь лет здесь не был, а теперь вот наконец возвращаюсь домой. — Контролер по-прежнему молчал, глядел на него холодным, враждебным взглядом.

И вдруг Ленни вспомнил. Это ведь не Кейптаун. Это вельд, а в вельде не полагается первому заговаривать с белым, надо ждать, пока белый с тобой заговорит. Как он мог это забыть? Очень глупо. Нет, кейптаунские замашки тут придется оставить. «Запомни, — сказал он самому себе, — запомни, Ленни, мой дружочек: никаких разговоров с белыми. Изволь этого не забывать!» Он хмуро усмехнулся и подал билет контролеру. Его встретил все тот же холодный, враждебный взгляд.

«Ну нет, меня не запугаешь», — подумал Ленни. Он поднял чемоданы и прошел мимо, все время чувствуя, как эти холодные глаза сверлят ему затылок. Ладно. Он сделал ошибку. Больше это не повторится.

От станции вправо шла проселочная дорога. Ленни знал, что на этой дороге, милях в двух отсюда, лежит его родная деревня, сейчас заслоненная пригорком. Налево виднелась кучка домов — окраина поселка. Дальше налево по склонам были разбросаны отдельные фермы.

Как здесь просторно. Как легко дышится. Какой чистый воздух. Во все стороны, сколько можно окинуть глазом, — пологие склоны, волнистая широкая равнина. И какое синее небо, какое яркое утреннее солнце, какой прохладный, освежающий ветер. Да, здесь есть место, где жить, есть воздух, чем дышать.

Напротив станции через дорогу стоял киоск. Небольшая закусочная. Двое загорелых дюжих мужчин сидели возле ларька и пили кофе. Им подавала полногрудая белая девушка. Поодаль стоял грузовик. И она и мужчины — все смотрели на Ленни.

Ленни опустил чемоданы на землю и с минуту помедлил, глядя в нерешительности на сыпучий песок дороги. Идти далеко, чемоданы тяжелые. Хорошо бы выпить кофе. Да, но это не Кейптаун. В Кейптауне он подошел бы к ларьку и спросил чашку кофе. Но здесь этого нельзя. Он видел, что все трое белых смотрят на него, но притворялся, что не замечает.

— Посмотрите-ка, — сказал один из мужчин, сидевших возле киоска. — Видишь? Что это такое, как по-твоему?

Другой пожевал губами, как бы размышляя, и сказал тоном сомнения:

— Да уж и не знаю, как тебе сказать. Вроде обезьяна вырядилась в хороший костюм, получше того, что я сам ношу по воскресеньям, да и разгуливает по дороге. Но ведь сегодня не воскресенье, так что уж и не знаю…

— А может, она каждый день носит такой костюм? Только нет, ты ошибаешься. Это не обезьяна. Морда у него малость посветлей. Это бушмен из города.

Другой протер глаза и с удвоенным усердием принялся разглядывать Ленни.

Девушка хихикнула, потом громко расхохоталась.

— Бушме-ен? — протянул тот, что говорил про обезьяну.

— Ну да. Они ведь в городах говорят по-английски, а себя называют — евроафриканцы.

— Евроафриканцы?.. Ишь, слово-то какое хитрое. А что оно значит?

Первый ухмыльнулся.

— Да ты же знаешь. Это значит — цветной, ну, полукровка, выродок. — Он с отвращением сплюнул.

Другой кивнул и пальцем показал на Ленни:

— И этот из таких?

— А то как же.

— Ишь ты. А ничего, смазливенький. А складка-то на брюках какая, видал? Небось костюм на заказ шит. А башмаки? Ты когда-нибудь носил такие башмаки?

Ленни нагнулся взять чемоданы. Лучше всего поскорее уйти. Незачем нарываться на неприятность. Конечно, он любого из них мог бы свалить с ног, но ведь не станут драться один на один.

— Эй! Ты!

Ленни выпрямился и застыл в ожидании. Сколько раз он обсуждал вопрос о цветных и в Лиге освобождения африканцев и на заседаниях Неевропейского фронта[7]. А теперь этот вопрос и его взял за горло. И для него прозвучал сигнальный рожок.

— Поди сюда! — сказал тот, что заговорил первым.

«Южная Африка, — устало подумал Ленни, — да, вот она, Южная Африка». Он перешел через дорогу. Ну, этого цветного они, во всяком случае, не запугают, решил он про себя; избить меня они могут, но запугать — нет. Он остановился перед тем, который его позвал, и прямо поглядел ему в лицо.

Тот, прищурясь, рассматривал Ленни.

— Ты откуда? — вдруг рявкнул он.

— Из Кейптауна.

— А здесь что тебе нужно?

— Я здесь живу.

— Никогда тебя не видал.

— Я семь лет жил в Кейптауне.

— В школе учился?

— Да.

— Какой на тебе ярлык?

— Что вы хотите сказать?

— То, что сказал. Небось с ученым титулом пишешься?

Ленни усмехнулся:

— Да. Даже с двумя.

Трах! Тяжелый кулак ударил Ленни по зубам. Рука Ленни сама дернулась вверх — на удар ответить ударом. Ленни с трудом подавил в себе этот порыв. Но белый заметил его движение и ударил вторично. Ленни облизнул губы и сплюнул. Алая кровь растеклась по дорожной пыли, потом впиталась в нее. Ленни смотрел, как она впитывается.

— Не сметь улыбаться! — прошипел белый.

Перейти на страницу:

Все книги серии Произведения африканских писателей

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза
Любовь гика
Любовь гика

Эксцентричная, остросюжетная, странная и завораживающая история семьи «цирковых уродов». Строго 18+!Итак, знакомьтесь: семья Биневски.Родители – Ал и Лили, решившие поставить на своем потомстве фармакологический эксперимент.Их дети:Артуро – гениальный манипулятор с тюленьими ластами вместо конечностей, которого обожают и чуть ли не обожествляют его многочисленные фанаты.Электра и Ифигения – потрясающе красивые сиамские близнецы, прекрасно играющие на фортепиано.Олимпия – карлица-альбиноска, влюбленная в старшего брата (Артуро).И наконец, единственный в семье ребенок, чья странность не проявилась внешне: красивый золотоволосый Фортунато. Мальчик, за ангельской внешностью которого скрывается могущественный паранормальный дар.И этот дар может либо принести Биневски богатство и славу, либо их уничтожить…

Кэтрин Данн

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее
Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее