— Получается и здесь деньги, — вздохнула я. — Опять деньги. И Верочка, и Моргун, и Власова, и Павел, и тетя Мара, и Мазик, и Сюрдик, — все погибли из-за денег. Не говори мне, что это не так.
— Выходит, что так, — призналась Иванова. — Но я все равно умру. Скоро. Очень скоро. А сыну моему останется. И внукам моим останется.
— Ничего, Иванова, им не останется. От денег никогда ничего не остается, знаю по себе, уж поверь мне. Зря ты старалась. А в журнале свое открытие ты не опубликовала потому, что замешано оно на человеческом фарше, вот и все.
— Да, все, — загрустила Иванова. — Ты права. Но я все равно доживу до того дня, когда признают меня, несмотря на этот фарш. Доживу. А потом умру. Но сначала доживу.
— А зачем ты все это мне рассказала? — удивилась я.
— Чтобы ты отпустила меня с богом и не лезла не в свои дела.
Я отпустила ее. Я ее отпустила, но Иванова не дожила. Мы хоронили Иванову, когда почтальон принес огромный, усеянный марками конверт. Маруся, не задумываясь, вскрыла его и тут же протянула мне.
— Здесь по-английски, — растерянно сказала она.
Я бегло пробежала по странице и остановила глаза на роковых словах: “Заявка прошла регистрацию. Комиссия готова принять ваше изобретение…”
Маруся нетерпеливо топталась рядом.
— Что там? — дернула меня за рукав она.
— Не знаю, это не английский.
— А какой?
— Сказала же, не знаю.
А что я еще могла сказать? Не рассказывать же ей о геранях.