Я часто проходил этот тест и понимал, что экспериментатора интересует не то, что ты видишь на карточках, а то, как ты
— Вряд ли ты сможешь многое почерпнуть. Я же знаю, как следует отвечать
Барт молча смотрел на меня.
— Мне остается только…
И тут меня словно кувалдой ударило — я не помнил, что нужно делать. Ощущение было такое, будто я только что видел перед собой написанный на школьной доске текст, но стоило мне отвернуться на секунду, как некоторые слова стерли, а остальные без них потеряли всякий смысл.
Сначала я не поверил сам себе. В панике я быстро перебрал карточки, и мне захотелось разорвать их и узнать, что же там, внутри. Где-то в этих чернильных пятнах таились ответы, которые я только что знал… Нет, не в пятнах, а в той части моего мозга, которая придавала им форму, значение и проецировала их обратно на листки.
Я не мог сделать этого. Я не мог вспомнить, что нужно говорить. Все ушло. Я промямлил:
— Это женщина… Она стоит на коленях и моет пол… Нет, это мужчина с ножом… — Тут я понял, куда меня заносит, и быстро переключился: — Две фигурки… Они тянут что-то… Каждый к себе… похоже на куклу… Они сейчас разорвут ее пополам… Нет! Я хотел сказать, что это два лица… Они смотрят друг на друга через стекло… и…
Я смахнул карты со стола и встал.
— Никаких тестов. Больше не будет никаких тестов.
— Хорошо, Чарли. Давай прекратим.
— Ты меня не понял. Я больше не собираюсь приходить сюда. Все, что тебе нужно, придется брать из моих отчетов. Никаких лабиринтов, я не морская свинка. Я достаточно потрудился и хочу, чтобы меня оставили в покое.
— Конечно, Чарли. Я понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, потому что происходит это не с тобой. Понять могу только я сам. Но ты тут ни при чем. У тебя есть работа, нужно получить степень… Только не надо ничего говорить мне, я и так знаю, что ты занимаешься этим исключительно из любви к человечеству. У тебя впереди жизнь, которую нужно прожить. Получилось так, что мы с тобой живем на разных этажах. Я проскочил твой этаж по пути наверх, а теперь проезжаю его по дороге вниз. Почему-то мне кажется, что я уже никогда больше не воспользуюсь этим лифтом. Так что давай распрощаемся навсегда.
— Может, тебе стоит поговорить с доктором…
— Скажи всем от меня «до свидания», договорились? Мне не хочется больше никого видеть.
Прежде чем Барт успел ответить или остановить меня, я вышел из лаборатории, поймал идущий вниз лифт и в последний раз вышел из университета Бекмана.
Сегодня утром ко мне заходил Штраус, но я не впустил его. Мне хочется побыть одному.
Я беру книгу, которой наслаждался всего несколько месяцев назад, и обнаруживаю, что ничего про нее не помню. Странное ощущение. Вспоминаю, как восхищался Мильтоном. Но когда я взял с полки «Потерянный рай», то припомнил только Адама, Еву и древо познания.
Закрыл глаза и увидел Чарли — себя. Ему шесть или семь лет, он сидит за столом перед раскрытым учебником. Он учится читать, а мама сидит рядом с ним, рядом со мной…
— Повтори!
— Смотри Джек смотри Джек бежит. Смотри Джек смотри.
— Нет! Не «Смотри Джек смотри», а «смотри Джек бежит»! — и тычет в слово загрубевшим от стирки пальцем.
— Смотри Джек. Смотри Джек бежит. Бежи Джек смотри́т.
— Нет! Ты не стараешься! Повтори!
…Повтори… повтори… повтори…
— Отстань от ребенка. Он тебя боится.
— Ему нужно учиться. Он слишком ленив!
…Беги Джек беги… беги Джек беги… беги Джек беги…
— Просто он усваивает все медленнее, чем остальные дети. Не торопи его.
— Он совершенно нормален. Только ленив! Я вобью ему в голову все, что нужно!
…Беги Джек беги… беги Джек беги… беги Джек беги…
А потом, подняв глаза от стола, я увидел себя взором Чарли, держащего в руках «Потерянный рай», и осознал, что стараюсь разорвать обложку книги. Я оторвал одну половину, вырвал несколько страниц и швырнул все вместе в угол, где уже лежали разбитые пластинки. Они лежали там, и белые языки страниц смеялись надо мной, потому что я не мог уразуметь, что они хотели мне сказать.
Если бы мне удалось удержать хоть часть того, чем я еще владею! Боже, не забирай от меня
По вечерам я обычно выхожу прогуляться но городу. Без всякой цели. Просто поглядеть на незнакомые лица. Вчера вечером я не смог вспомнить, где живу. Домой меня проводил полицейский, и, кажется, все это уже случалось — очень давно. Мне не хотелось записывать это и пришлось напомнить себе, что я — единственный во всем мире, кто может описать подобное состояние.