— Экспертная комиссия сказала! Только что в новостях передали предварительное заключение: работы остановить, расследование начать, уголовное дело на подписавших разрешительную документацию на строительство возбудить.
— А Сурай, как думаешь, вернется?
— Люба, я всем богам молюсь, чтобы она вернулась. У меня как у матери будущего президента к ней столько вопросов, столько вопросов! Ты, Люб, извини, мне бежать надо!
— Конечно-конечно. Даш, только ты того, не рассказывай никому, как я с Иванько лоханулась.
— Я-то могила, ты знаешь! А сама ты никому еще не раззвонила?
— Только в полицию. Но анонимно. Может, и проверять не будут. А может, и проверят, хуже же не будет, правда?
— Кому хуже не будет? Газидзе? Или Иванько?
— Никому, надеюсь! Я ведь из лучших побуждений! Я и сама пострадала.
— В смысле?
— Пока к телефону-автомату в очереди стояла, машину эвакуатор утянул. Сейчас пойду вызванивать, куда утянули. А машина еще на аварийке стояла, аккумулятор теперь сядет.
— Главное, чтобы кроме него никто не сел, а аккумулятор как-нибудь зарядишь.
Даша почмокалась с Любой, закрыла салон и убежала. Ее ждала на пасхальную укладку Клара Канальи. Люба поспешила домой к детям.
14 апреля, 17 час. 50 мин
Туркменская рокировка
Все вовлеченные в разведывательную активность работники туркменского посольства пребывали в состоянии чрезвычайного возбуждения с трех часов пятнадцати минут утра, когда затемненная машина с Козюлькулиевым и двумя экстрасеншами оказалась во дворе посольства. Они не были готовы к такому повороту событий. Не были к нему готовы и в далеком Ашхабаде. Посольские составили, зашифровали и отправили сообщение в столицу. Это заняло больше часа. В столице сообщение дешифровали и отправили Просто Шаху. Просто Шах прочитал сообщение и впал в прострацию: информационный бизнес был одной из основных составляющих туркменской экономики и держался эксклюзивно на Козюлькулиеве. Его провал мог обернуться дефицитом шахской казны, голодными бунтами и, возможно, дворцовым переворотом. Кроме того, могли осложниться отношения со всем зависимым от туркменского источника информации миром. Многие государства-потребители просто не поверят в иссушение источника и усмотрят в этом признаки изменения внешней политики Туркменистана в сторону прокремлевской.
Прострация Просто Шаха продолжалась несколько часов и продолжалась бы еще дольше, не вспомни Просто Шах, что лучше всего в такой ситуации обратиться к помощи высших сил через экстрасенсов, тем более что их силы удвоились. Он дал распоряжение, распоряжение записали, зашифровали и отправили в Москву. Посольские распоряжение дешифровали и зачитали женщинам. Сурай и Пелагея настроили общие частоты и настроились на прием космической информации.
Но космос молчал. Женщины усилили посыл. Но космос их игнорировал. Тогда Пелагея попросила принести из машины свою ведическую аптечку, достала растолченный мухомор, залила кипяточком, выпила и стала ждать видений. Видения не заставили себя ждать и нахлынули на нее мощной струей, чуть не лишив ментального равновесия. Она увидела себя под белым солнцем пустыни рядом с Просто Шахом, Геймураза, расчищающего лопатой кремлевские угодья, Сурай без морщин и галош, но в шляпе, по-матерински обнимающую российского Сам Самыча.
Очнувшись от видений, Пелагея вытерла слезы и прочие выделения с лица и пояснила собравшимся вокруг нее заинтересованным лицам: «Нам с бабушкой Сурай предстоит культурный взаимообмен на высшем уровне, а Геймуразу — дауншифтинг». Заинтересованные лица попросили пояснить. Пелагея пояснила: «Меня следует отправить в Ашхабад для вывода из ступора и активизации ментальных процессов у Просто Шаха. Сурай надлежит вернуться в „Золотые купола“ и взять на себя ношу резидента. А Геймуразу придется глубоко законспирироваться: сменить образ и, прикинувшись дехканином, искать возможность устроиться разнорабочим на кремлевские огороды, где он будет пристально следить за появлением новой элитной поросли».
— Почему мы не можем отправить в помощь Просто Шаху бабушку Сурай? — ревниво спросил Геймураз.
— Потому что мне было такое видение: Сурай без галош в обнимку с нашим Сам Самычем. Ты что, хочешь, чтобы я с ним обнималась?
— Нет, пожалуй, ты лучше занимайся реабилитацией нашего Просто Шаха. Это целомудреннее.
Геймураз попросил принести из машины пояс верности, надел его на Пелагею и закрыл на электронный замок. Пелагея тихо плакала: судьба разлучала ее с только что обретенной мечтой — подняться из избушки на бетонных ножках прямо под золотой купол. Поэтому лучше, рассудила она, провести пару лет в эмиграции в шахском дворце, чем на рублевских огородах в каком-нибудь дырявом вагончике среди нелегальных туркменских иммигрантов, что, собственно, и предстояло теперь Геймуразу, пока он не пройдет процесс легализации в новом образе. Пелагею одели в паранджу и памперсы, упаковали в ящик для дипломатической почты с надписью «Строго секретно» и отправили в Домодедово на ближайший рейс «Туркменских авиалиний» до Ашхабада.