Здесь было много людей, однако я не заметил никого, кто годился бы на роль Принчипессы. Я ждал, поминутно поглядывая на часы. Очарование этого места действовало на меня вопреки моей воле и беспокойству. Продавщица, пожилая женщина с высоко поднятыми седыми волосами, обслуживавшая возле старого кассового аппарата студентов в джинсах и пуловерах, ласково улыбнулась мне. «Не волнуйтесь, ждите», — говорил ее взгляд.
Я прошел вглубь салона.
Моим изумленным глазам предстал зимний сад. В одном из его углов стояла старинная повозка с обитыми красным шелком скамьями, в которой сидела молодая рыжеволосая женщина и читала. К ней прильнула девочка с огромным белым бантом в распущенных волосах. Обе они, очевидно мать и дочь, были достойны кисти Ренуара. Но я их не знал.
Напротив оказался большой белый диван со множеством подушек, над которым была натянута москитная сетка, образующая нечто вроде палатки. Рядом стояла пальма. Однако не Лоуренс Аравийский устроился в этом углу с книгой в руках. Это была Луиза Конти.
Она вопросительно взглянула на меня, и я чуть заметно пожал плечами. Потом я снова вернулся в торговый зал. Вот зазвонил колокольчик, и я выжидательно уставился на дверь. Однако это оказался всего лишь студент, покидавший магазин со стопкой книг под мышкой.
— Обращайтесь, если потребуется моя помощь, — сказала мне доброжелательная продавщица, когда на часах уже было без пятнадцати семь.
Понимаю, я выглядел странно, снова и снова просматривая книжные полки с выражением отчаяния на лице. Периодически я возвращался в зимний сад, чтобы перекинуться несколькими словами с Луизой Конти, которую попросил никуда не уходить.
Наконец, когда рыжеволосая мать с ренуаровской девочкой направились к кассе, а в зале, кроме нас, остался еще один пожилой господин с тростью, я подсел к Луизе и сделал вид, что меня заинтересовала ее покупка. Это была книга о легендарных железнодорожных путешествиях харизматичного журналиста Патрика Пуавра д'Арвора, которого я хорошо знал по его телепередачам.
Издание с прекрасными иллюстрациями и рисунками из старых путевых дневников привело бы меня в восторг, попадись мне на глаза в любой другой момент жизни. Но тогда я лишь сидел, болтая ногой, рядом с мадемуазель Конти, время от времени поднимавшей на меня округлившиеся от изумления глаза, и чувствовал почти физически, как уходит за минутой минута.
На сердце было тревожно.
Вот попрощался и пожилой господин с тростью, и колокольчик на двери зазвенел в последний раз. Часы пробили семь, а Принчипесса все еще не появлялась.
Я сглотнул.
— Да, — сказала Луиза Конти и посмотрела на меня грустными глазами. — По-видимому, время вышло…
Я сделал попытку улыбнуться, но она получилась настолько жалкой, что мадемуазель сочувственно схватила мою руку.
— Ах, Жан Люк, — только и сказала она, поглаживая пальцами тыльную сторону моей ладони.
Я посмотрел на маленькую белую руку, пытавшуюся меня утешить. Тоненькая чернильная струйка на среднем пальце правой руки растрогала меня почти до слез.
— Может, она все-таки придет? — шепнула Луиза Конти.
Я сжал губы и покачал головой. Потом встал и попытался встряхнуться.
— Послушайте, — обратился я к мадемуазель Конти, — что вы делаете сегодня вечером?
Ужин с Луизой стал бы не худшим утешением.
Мадемуазель задумалась.
— Вообще-то, у меня назначена встреча, — ответила она, и ее лицо приняло мечтательное выражение.
«Ну конечно, — подумал я. — Хеппи-энд предусмотрен здесь для каждого, кроме меня». Мне вспомнился Карл Биттнер, поднимающийся с пола с грацией пантеры, и я засмеялся. Вышло горько.
— Тогда мне остается пожелать, чтобы хотя бы ваш друг пришел на свидание вовремя, — попытался пошутить я.
Луиза Конти улыбалась.
Я опустил глаза, а потом снова взглянул на нее. Она медленно сняла очки. Ее сапфировые глаза мерцали передо мной, как два озера. Я посмотрел на ее прямой нос, светлую, прозрачную кожу с отдельными крохотными веснушками, изящно изогнутый вишневый рот и тут же узнал ее.
Все вокруг меня закружилось, сердце забилось в бешеном темпе.
Картины накладывались одна на другую: ее испачканные чернилами пальцы, роковое столкновение в коридоре и разбитый фарфор.
Луиза О'Мерфи. Луиза, Луиза…
Луиза, которая стояла на Лионском вокзале в развевающемся красном платье. Луиза, которая всегда все видела из-за своего регистрационного стола. Луиза, которая засунула гневную записку в карман моего плаща, а потом изводила меня своей несообразительностью. Луиза, которая писала мне такие чудесные письма и знала, где находится край света.
— Боже мой, Луиза… — прошептал я.
Я обхватил ее лицо своими ладонями.
— Так это тебя я здесь жду?