– Вы изволили что-то сказать? – спросил декан очень строго, по-видимому расслышав шёпот Стерна.
– Мои слова были адресованы не вам, сэр, – ответил Стерн, глядя довольно испуганно.
– Всё равно они беспримерно дерзки! – выкрикнул декан. – Уж конечно, ваше преподобие сделало бы из рассказа новое «Сентиментальное путешествие». Ты принялся бы рыдать и оплакивать дохлого осла. Хотя, право, не следует укорять тебя за то, что ты горюешь над своими сородичами.
– Это всё же лучше, чем барахтаться в грязи с вашими йеху, – ответил Стерн запальчиво, и, конечно, вспыхнула бы ссора, не вмешайся остальные.
Декан, кипя негодованием, наотрез отказался продолжать рассказ. Стерн также не пожелал принять участие в его сочинении и, насмешливо фыркнув, заметил, что «не дело насаживать добрую сталь на негодную рукоятку». Тут чуть не завязалась новая перепалка, но Смоллет быстро подхватил нить рассказа, поведя его уже от третьего лица:
«Наш герой, немало встревоженный сим странным приёмом, не теряя времени, вновь нырнул в море и догнал корабль, полагая, что наихудшее зло, какого можно ждать от стихии, – сущая малость по сравнению с неведомыми опасностями загадочного острова. И как показало дальнейшее, он рассудил здраво, ибо ещё до наступления ночи судно взял на буксир, а самого его принял на борт английский военный корабль „Молния“, возвращавшийся из Вест-Индии, где он составлял часть флотилии под командой адмирала Бенбоу. Юный Уэллс, молодец хоть куда, речистый и превесёлого нрава, был немедля занесён в списки экипажа в качестве офицерского слуги, в каковой должности снискал всеобщее расположение непринуждённостью манер и умением находить поводы для забавных шуток, на что был превеликий мастер.
Среди рулевых „Молнии“ был некий Джедедия Энкерсток, внешность коего была весьма необычна и тотчас привлекла к себе внимание нашего героя. Этот моряк, от роду лет пятидесяти, с лицом тёмным от загара и ветров, был такого высокого роста, что, когда шёл между палубами, должен был наклоняться чуть не до земли. Но самым удивительным в нём была другая особенность: ещё в бытность его мальчишкой какой-то злой шутник вытатуировал ему по всей физиономии глаза, да с таким редким искусством, что даже на близком расстоянии затруднительно было распознать настоящие среди множества поддельных. Вот этого-то необыкновенного субъекта юный Сайприен и наметил для своих весёлых проказ, особенно после того, как прослышал, что рулевой Энкерсток весьма суеверен, а также о том, что им оставлена в Портсмуте супруга, дама нрава решительного и сурового, перед которой Джедедия Энкерсток смертельно трусил. Итак, задумав подшутить над рулевым, наш герой раздобыл одну из овец, взятых на борт для офицерского стола, и, влив ей в глотку рому, привёл её в состояние крайнего опьянения. Затем он притащил её в каюту, где была койка Энкерстока, и с помощью таких же сорванцов, как и сам, надел на овцу высокий чепец и сорочку, уложил её на койку и накрыл одеялом.
Когда рулевой возвращался с вахты, наш герой, притворившись взволнованным, встретил его у дверей каюты.
– Мистер Энкерсток, – сказал он, – может ли статься, что ваша жена находится на борту?
– Жена? – заорал изумлённый моряк. – Что ты хочешь этим сказать, ты, белолицая швабра?
– Ежели её нет на борту, следовательно, нам привиделся её дух, – ответствовал Сайприен, мрачно покачивая головой.
– На борту? Да как, чёрт подери, могла она сюда попасть? Я вижу, у тебя чердак не в порядке, коли тебе взбрела в голову такая чушь. Моя Полли и кормой и носом пришвартована в Портсмуте, поболе чем за две тысячи миль отсюда.
– Даю слово, – молвил наш герой наисерьёзнейшим тоном. – И пяти минут не прошло, как из вашей каюты вдруг выглянула женщина.
– Да-да, мистер Энкерсток, – подхватили остальные заговорщики. – Мы все её видели: весьма быстроходное судно и на одном борту глухой иллюминатор.
– Что верно, то верно, – отвечал Энкерсток, поражённый столь многими свидетельскими показаниями. – У моей Полли глаз по правому борту притушила навсегда долговязая Сью Уильямс из Гарда. Ну, ежели кто есть там, надобно поглядеть, дух это или живая душа.