— Совершенно искренне вам говорю, что никогда не видела самца, который бы производил женские гормоны таким образом, — сказала она. — Я обзвонила своих коллег по всей стране, но ничего не выяснила. Никто из них не видел и не слышал ничего подобного. Как будто у него человеческая форма лейкемии — человеческая женская форма лейкемии.
— Есть ли какая-то возможность это подтвердить? — Я уже рисовал себе все виды лечебных процедур и исцеления, которые мог получить Чарли.
Врач вздохнула и мягко объяснила:
— Я могу сделать люмбальную пункцию, но ваш пес очень, очень болен. Нет никаких лекарств или химиотерапии, которые могут помочь ему. Какова бы ни была природа его рака, он распространяется очень быстро, и к завтрашнему дню он умрет сам, если только мы не сделаем ничего сейчас. У него не осталось сил. Вы не можете заставить его проходить через все мучения, разрешите мне его усыпить.
Я посмотрел на Чарли, который, хотя и тяжело дышал, лежал очень тихо. Он выглядел несчастным: бока обвисли, шерсть потускнела. Врач сказала, что несмотря на то, что в отделении хирургии он находился в клетке, он все время спал. Обычно он не терпел, если его запирали, но, казалось, у него просто не осталось энергии, чтобы беспокоиться об этом. Может быть, он даже не понимал, где находится. Было трудно поверить в то, что еще вчера он гонял по холмам вместе с Мэг, ныряя и выныривая из папоротника своими кроличьими прыжками. Сейчас это был уже не тот Наглый Чарли, который был частью нашей семьи столько лет, таскал наши сигареты и давал понять, кто в доме хозяин, но при этом утешал людей, приходивших на сеанс.
Я знал, что нам придется его усыпить, еще до того, как мы отвезли его к хирургу; когда он повредил позвоночник, перед нами стояла та же дилемма, но на этот раз мы точно знали исход. Больше не было даже тибетского лекарства от Дронмы, которое могло бы вылечить его. У Чарли в жизни было много кармических долгов, он узнал, что такое жестокость и насилие, он пришел сюда, чтобы научиться доверять нам. Он столько раз болел, но всегда выздоравливал. Но на этот раз ему было уже не справиться.
Джим попрощался со старым другом и вернулся в машину к Мэг. Он не хотел удерживать Чарли своими переживаниями и расстраивать нашего питомца — несчастному псу будет легче покинуть этот мир, если он не будет видеть горе Джима.
Я попросил доктора дать нам пару минут, наклонился к уху Чарли и стал рассказывать ему о тех временах, когда он носился как ненормальный по квартире, таскал у меня сигареты и съедал все шоколадки, разносил дом, заставляя меня бегать и восстанавливать разрушения, пока Джим не вернулся домой... Такова краткая история проделок Чарли. Он слушал и смотрел на меня, но не шевелился.
И тогда я сказал: «А ну-ка, Чарли, негодник, ты помнишь, как однажды съел мои ботинки? В тот раз тебе удалось улизнуть!» — и тогда я увидел это: проблеск старого Чарли. Он смотрел на меня с тенью своего прежнего нахальства, его бока задрожали, и он завилял хвостом — лишь слегка, очень слабо, но он все-таки вилял им. Я хотел, чтобы последнее воспоминание его было радостным, и оно стало таким. Это было последнее, что он сделал.
Через минуту ветеринар сказала мне: «В этом решении вы единодушны». Я пожал плечами и сказал: «Наверное, вы правы. Он прожил хорошую жизнь и сейчас отправляется в хорошее место — я это знаю. Он молодчина». Потом я повернулся, вышел из кабинета и пошел к машине, но как только увидел Мэг рядом с Джимом, которая сидела на переднем сиденье, навострив уши в ожидании Чарли, я разрыдался как ребенок.
Вот когда я вспомнил сон про сову и то, как Дронма рассказывала мне, что в мифологии индейцев апачи сова символизирует смерть, а также является предвестником болезни. Проснувшись, я не понял, что это значит, но Лэсси снова предупредила меня заранее — Чарли собирался умереть, но все равно все будет хорошо.
Примерно через три недели после того, как Чарли умер, мне приснилось, что он снова с нами, и все казалось таким реальным. Да вот же он, такой же, как и раньше, всего в нескольких шагах от меня. Больше всего на свете мне хотелось, чтобы он вернулся, — последние недели были очень тяжелыми. Джим скучал по нему; Мэг скучала по нему и уходила искать его в доме и в саду, повесив голову. Они были лучшими друзьями — сообщниками по проделкам.
Я тоже по нему скучал, он так долго был частью нашей жизни.
Во сне я тянулся к нему и пытался позвать, чтобы он прибежал, а я бы погладил его и почесал брюшко, но, как только я это сделал, между мной и собакой появилась злобно жужжащая стая ос. Я при всем желании не мог дотянуться до спаниеля.
Проснувшись, я пытался понять, что все это значит, а потом чуть позже позвонила Дронма:
— Ты видел ос? — спросила она.
— Ос? Откуда ты знаешь про них?