Когда поэт ввалился с вокзала в свое бунгало в Лялином переулке и уже собрался позвонить двум лялям – поклонницам дарования и светлого образа, пирожок взорвался и стал съедать настоящую печень поэта. Клевал, так сказать, печень поэту-Прометею.
Унитаз сошел с ума, он не понимал, что происходит – то лицо поэта висело перед ним, то другое место терзало его. Его смущало больше всего, что извергалось содержимое поэта из разных отверстий одно и то же. Сутки бился К.У. за жизнь, и печень из мелитопольского пирожка начисто проиграла тренированной и проспиртованной печени поэта.
После консультации с врачом-поклонником выяснилось, что выпитое за путешествие спасло ему жизнь, биологическое оружие со станции Мелитополь уже захвачено органами и уничтожено вместе с бабками, работающими на УНА-УНСО.
Всю эту историю мне рассказал осунувшийся поэт на веранде утопавшей в зелени «Березовой рощи», что на улице пламенного революционера Отто Куусинена.
Мы пили водку и ели суп кюфта, к которому меня склонил К.У., – он цедил бульон, аккуратно опрокидывал в себя водку экономического класса и расстраивал меня своими резкими суждениями о культуре.
Все мои заходы обсудить Пелевина и Сорокина, которых я ценю, не встречали в нем энтузиазма. Он мне не отвечал, не спорил, не аргументировал. Только сказал мне обо всем «талантливое быдло». Кого он имел в виду, я не понял, надеюсь, что не меня.
Потом ему позвонили, он разрешил кому-то прийти. Табуном пришли с интервалом в десять минут три женщины.
Одна хорошая, вторая с кошкой, а третья, интеллигентная на вид, после трехсот граммов сняла за столом трусы, настоящие трусы, а не жалкие веревочки, и показала всем свое исподнее. Я не удивился – внутренний мир женщин непостижим. Кот ходил между тарелок, трусы эксгибиционистка сразу надела, фетишистов за столом не нашлось.
Я ушел записать эту историю, а К.У. остался, и чем у них закончилось, я не знаю.