Валера был сыном Нины Теплоуховой, той самой Нинико, что родилась победной весною сорок пятого, зачатая в далеком от здешних губерний госпитале. В шестьдесят четвертом она окончила бухгалтерское отделение техникума, и была распределена в систему МВД, в лагерную бухгалтерию. И, так как она была девушка молодая, и совсем ничего себе, то вопрос встал так: или выходи замуж за человека в мундире из той же системы, или — за расконвоированного зека, каковых окрест тоже реяло немало, и активности они были необычайной. Нина выбрала первый вариант, и сочеталась с юным лейтенантом, командиром конвойного взвода. По сути, детство и юность Здун провел среди зеков и конвойников, набухая потомственной ненавистью к человеку в «пидарке», источнику всего зла на свете. И в училище МВД пошел потому, что другой дороги себе и не представлял. А отец дослужился до майора, начальника штаба батальона, в последние годы жил уже в более-менее большом, хоть и далеком от всяких центров цивилизации поселке, готовил прыжок в сторону запада, в родные края, да опоздал немного — и остался с матерью доживать в том же поселке, в двухэтажном домике полубарачного типа. Вряд ли они даже и приедут на похороны: там только до краевого центра надо добираться не меньше трех суток, и то, если подвернется оказия, а на нее в наши времена надежды мало, путевые связи стали дороги и редки, всем наплевать на твои личные проблемы.
Бабушка, бабушка! Какая чепуха и несправедливость, что ты умерла. Шмыгая носом, Валерий стоял в очереди за билетом. Вдруг наглый старикашка в круглой валяной чеплашке втерся впереди, и затряс бумажкой:
— Докумэньт, докумэньт! Имэй право!
— Встань, куда положено, — процедил Здун. — Везде достали. Гуляешь тут, словно по аулу в своей Чечне.
Тот быстро глянул; глаза прикрылись тонкой желтой пленкою век, как у грифа. Горбясь, прошел в конец очереди.
Между тем, старик совсем и не был никаким чеченом, а — чистопородным сваном из дальнего горного селения, больше того — родным братом покойной Анико Ахурцхилашвили, по прозвищу Аня Шанежка. Майору Валере он, следовательно, приходился двоюродным дедушкой. Звали его Бесарион Ираклиевич, для сестры — просто Бесико, младший и единственный из братьев. Он тоже опаздывал на похороны, и тому были свои причины. Грузия ведь хоть и считается ближнее зарубежье, но вмиг настигшая ее разруха поломала и связь, и раньше-то не всегда безупречную. Больше суток шла срочная телеграмма, и это еще ничего, просто люди знают, что он представляет уважаемый клан, а то можно было ждать и неделю, и месяц, и два! Получили телеграмму, пролили первые слезы и вознесли первые плачи; что дальше? Нет, нипочем не выбраться бы Бесико в далекую Россию, если бы не внук Георгий. Тот три года назад ездил в Сибирь, торговать орехами, — и узнал на рынке от земляков, что в упраздняющемся здешнем авиаучилище можно по дешевке купить самолет, если выйти на нужных людей. Гоги послонялся, где надо, навел мосты — да, самолеты были: большие транспортники, кукурузники, учебные «яки». Вот на «як» он и положил глаз: машина легкая, четырехместная, можно ее неплохо загрузить, для взлета-посадки хватает небольшой полянки, удобная в уходе, легкая и безопасная в управлении, можно обучиться за десяток часов. Деньги Гоги заплатил, они ушли в надлежащие карманы, и однажды некий капитан поднял самолет с училищного аэродрома, а приземлил на пригородном пустыре, откуда вместе с покупателем был взят курс на солнечную Грузию.