Безусловно, разрушительная инициатива исходила от «верхов». Но, к великому сожалению, она очень быстро стала распространяться и среди «низов». Вместо того чтобы задуматься над происходящим и трезво оценить свои перспективы в новых условиях жизни, все очертя голову бросились за «верхами», боясь упустить свой шанс в погоне за легкой добычей.
Осенью 1990 года в Москве состоялся первый и последний всесоюзный съезд трудовых коллективов страны. Организаторы надеялись, что этот съезд послужит началом для создания мощной трудовой партии в СССР, но этого не произошло. Поскольку в то время я был председателем совета трудового коллектива нашего института, мне также удалось принять участие в этом съезде. Надо сказать, что уже в 90-м году сложилось очень тревожное положение в машиностроении вообще и в нашем министерстве в частности. Действия сначала союзного, а потом российского правительства привели к тому, что предприятия лишались не только бюджетных денег, но и уже заключенных прямых договоров с другими предприятиями; фонды зарплаты и социального развития стремительно пустели; работники предприятий, ожидавшие получения жилья, детских садов и т. п., лишались возможности их приобретения в обозримом будущем. Но все же тогда еще оставалась надежда, что руководящие товарищи разберутся в сути происходящего, исправят свои ошибки и просчеты и законные права людей на труд, оплату, жилье удастся восстановить. Обязаловки на участие в съезде не было, но поскольку на нем предполагались выступления ключевых фигур «перестройки»– представителей правительства, видных экономистов и т. п., я уговорил нашего директора, экономившего каждую копейку, выписать мне командировку, чтобы на месте разобраться, в какую сторону дуют ветры перемен.
Насчет Ельцина у меня уже тогда не было никаких иллюзий.
Примечание.
Решительно неспособный ни к реалистичной оценке и анализу сложившейся в стране сложной ситуации, ни к принятию продуманных, ответственных решений, Ельцин все свои силы и энергию направил исключительно на достижение безграничной власти, ради которой он был способен на все.
Но ведь в Москве было очень много толковых людей, и я надеялся на съезде их увидеть и услышать. Мне упорно не верилось, что можно все так запросто, совершенно безответственно и бездумно, в один момент взять и до основания разрушить, безжалостно уничтожить установившийся жизненный порядок, обеспечивавший вполне приличные условия жизни всех советских людей.
Увиденное и услышанное на съезде не только не вселяло надежд, но безнадежно убивало последние из них. Хотя в выступлениях с трибуны делегаты старались соблюсти приличие, предлагая различные формы самоуправления все еще в рамках существовавших хозяйственных структур, но на деле повсюду, во всех делегациях царила одуряющая эйфория праздника непослушания. «Долой партию, долой план, долой министерства, долой номенклатуру! Даешь свободу форм собственности, приватизацию, свободные цены и зарплаты!» – вот основное настроение представителей «гегемона» и «пролетариев умственного труда», царившее тогда не только на съезде, а и повсеместно. В условиях торжества корыстных устремлений большинства делегатов вести плодотворные дискуссии было невозможно, даже спорить было бессмысленно. Помню, как в кулуарной беседе за «круглым столом» я пытался возразить одной дамочке, представительнице топливно-энергетического комплекса. Дама с жарким возбуждением пыталась доказать присутствующим прелести жизни со свободными ценами на электроэнергию. Когда она приостановилась, чтобы перевести дух, я вслух предположил – «но цены-то, по-видимому, скорее будут расти, чем падать», на что она, немного смутившись, утвердительно кивнула головой. Тогда я задал ей вполне естественный следующий вопрос – кто же и чем, по ее мнению, за это повышение должен расплачиваться? Дама расправила плечи, неожиданно одарила меня улыбкой Моны Лизы и негромко, но внятно, для всех присутствующих, сказала: «А товарищ-то, оказывается, реакционер». Тем самым я был надежно выключен из дальнейшего разговора.