Читаем Утраченная скрипка Страдивари полностью

Вскоре после этого мистер Гаскелл удалился.

Джон уже начал раздеваться, собираясь лечь спать, но вернулся в гостиную, сел в плетеное кресло у камина и смотрел на горевшие поленья, мечтая о Констанции Темпл. Ночь выдалась очень холодная, в трубе завывал ветер, и тем приятнее было греться у очага. Глядя, как красноватые отблески огня пляшут на стене, Джон вдруг заметил, что картина, которую повесили там, где прежде стоял книжный шкаф, слегка накренилась. Он не мог смириться со столь неприятным для глаз зрелищем и тотчас же поднялся, чтобы поправить картину. Приблизившись к ней, он вспомнил, что как раз на этом самом месте четыре месяца назад исчезла таинственная тень человека, который на его глазах встал с плетеного кресла и прошествовал в этот угол комнаты. Брат невольно вздрогнул. Возможно, воспоминание об этом случае дало толчок его фантазии, но ему почудилось, что тихо-тихо, будто из далекого далека, зазвучала мелодия гальярды. Он просунул руку за картину, намереваясь вернуть ее на место, и вдруг почувствовал небольшой выступ на стене. Джон сдвинул картину в сторону и увидел, что рука его задела дверную петлю, почти незаметную под толстым слоем краски. Загоревшись любопытством, он взял со стола свечу и внимательно осмотрел стену. Над первой петлей немного повыше обнаружилась вторая, и стало ясно, что некогда эта панель служила дверцей шкафа. Джон рассказывал мне, что, когда он это понял, им овладело нетерпеливое желание открыть дверцу. Лихорадочное возбуждение вдруг охватило его, как бывает, когда нам кажется, что мы близки к удивительному открытию. Брат взял перочинный нож и принялся соскабливать краску там, где виднелась трещина; потом попытался открыть дверь, нажав на нее. Но от перочинного ножа было мало проку, и дело двигалось медленно. Возбуждение его достигло предела, его не покидало предчувствие, что за дверцей скрывалось нечто необычайное. Он поискал глазами какое-нибудь другое орудие, но, ничего не обнаружив, продолжал работать перочинным ножом и наконец настолько расширил трещину, что сумел засунуть в нее кочергу. Часы на башне Нью-Колледжа пробили час ночи в то самое мгновение, когда брат поднапрягся и дверца подалась. Она оказалась незапертой, только плотно прижатой к стене толстым слоем краски. Когда Джон медленно поворачивал дверцу на ржавых петлях, сердце его учащенно билось, дыхание перехватило, и в то же время он понимал, как нелепо его волнение и скорее всего в шкафу ничего нет. За дверцей обнаружилось небольшое, но вместительное углубление. С первого взгляда в тусклом свете свечи невозможно было увидеть ничего, кроме паутины и пыли. Глубоко разочарованный, Джон просунул руку в шкаф и невольно ахнул от неожиданности — там, где, казалось, была одна лишь пыль и тлен, рука наткнулась на что-то твердое. Чтобы лучше видеть, брат высоко поднял свечу, вытащил находку из шкафа и положил на стол между блюдом с мушмулой и графином. Предмет был завернут в странного вида черную ткань, облепленную паутиной, какая бывает на бутылках со старым вином. Он лежал на столе, покрытый толстым слоем пыли, точно саваном, и в его форме явственно угадывались очертания скрипки.

Глава VII

Непонятное смятение охватило Джона. Мне не раз случалось испытывать подобное волнение, когда, неожиданно получив важные известия, я не знала, чем они обернутся — радостью или горем. В глубине души ему казалось смешным, что он, как ребенок, разволновался из-за безделицы — старой скрипки в старом шкафу. Овладев собою, он с необыкновенной бережностью взял инструмент в руки, опасаясь, что от старости дерево стало хрупким или его тронула гниль. Тщательно сдул пыль, смахнул платком паутину, и изящный силуэт корпуса и завитка стал еще заметнее. Затаив дыхание, Джон извлек скрипку на свет и мог теперь оценить ее по достоинству. Насколько можно было судить при беглом взгляде, долгое пребывание в темном шкафу — а вековая пыль говорила о том, что инструмент пролежал здесь немало лет, — нисколько не повредило скрипке. Несомненно, этому способствовало то обстоятельство, что рядом в стене проходил дымоход и поэтому в шкафу поддерживалась постоянная температура. Как показал поверхностный осмотр, дерево не утратило звучности, но струны оборвались и свернулись беспорядочным клубком. Светло-красный корпус скрипки был покрыт лаком какого-то особого тона. Шейка казалась непривычно удлиненной, а нетрадиционный по форме завиток поражал благородством отделки.

Перейти на страницу:

Все книги серии Шедевры английской викторианской готики

Любовник-Фантом
Любовник-Фантом

Предлагаемый вниманию читателей сборник объединяет произведения, которые с некоторой степенью условности можно назвать "готической прозой" (происхождение термина из английской классической литературы конца XVIII в.).Эта проза обладает специфическим колоритом: мрачновато-таинственные приключения, события, происходящие по воле высших, неведомых сил, неотвратимость рока в человеческой судьбе. Но характерная примета английского готического романа, особенно второй половины XIX в., состоит в том, что таинственные, загадочные, потусторонние явления органически сочетаются в них с обычными, узнаваемыми конкретно-реалистическими чертами действительности.Этот сплав, внося художественную меру в описание сверхъестественного, необычного, лишь усиливает эстетическое впечатление, вовлекает читателя в орбиту описываемых событий. Обязательный элемент "готических" романов и повестей - тайна, нередко соединенная с преступлением, и ее раскрытие, которое однако - в отличие от детектива может, - так и не произойти, а также романтическая история, увязанная с основным сюжетным действием.

Вернон Ли , Джозеф Шеридан Ле Фаню , Дж. Х. Риддел , Маргарет Олифант , Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

Фантастика / Ужасы / Ужасы и мистика

Похожие книги

Дети мои
Дети мои

"Дети мои" – новый роман Гузель Яхиной, самой яркой дебютантки в истории российской литературы новейшего времени, лауреата премий "Большая книга" и "Ясная Поляна" за бестселлер "Зулейха открывает глаза".Поволжье, 1920–1930-е годы. Якоб Бах – российский немец, учитель в колонии Гнаденталь. Он давно отвернулся от мира, растит единственную дочь Анче на уединенном хуторе и пишет волшебные сказки, которые чудесным и трагическим образом воплощаются в реальность."В первом романе, стремительно прославившемся и через год после дебюта жившем уже в тридцати переводах и на верху мировых литературных премий, Гузель Яхина швырнула нас в Сибирь и при этом показала татарщину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. А теперь она погружает читателя в холодную волжскую воду, в волглый мох и торф, в зыбь и слизь, в Этель−Булгу−Су, и ее «мысль народная», как Волга, глубока, и она прощупывает неметчину в себе, и в России, и, можно сказать, во всех нас. В сюжете вообще-то на первом плане любовь, смерть, и история, и политика, и война, и творчество…" Елена Костюкович

Гузель Шамилевна Яхина

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Проза прочее