– Да, действительно, это ведь просто загар… Верно, гораздо более поздняя стадия. Но даже сейчас правильный диагноз сделает честь любому врачу…
– Диагноз ставила машина.
– Да ну? В Чаеве?
– В Глебове, там терминал. Но это пока. Скоро будет и у нас.
– Будет. Когда вам выделят канал связи.
– Это только вопрос времени.
– Ну ладно, не в том дело. От того, что есть рентген, мы не перестали по старинке выслушивать пациента. И выстукивать. Так что и при самой совершенной технике нам, знахарям, работы хватит. И не только в диагностике. Что бы вы делали классическими методами с моей теткой? Вскрыли черепную коробку?
Но Тамара не сдавалась:
– И все же ваши методы абсолютно ненаучны! Это голая эмпирика. Вы знаете, что делать, но не знаете, как и почему это помогает. Фактически вы просто экспериментируете на людях!
– Тамара Васильевна, коллега, не надо повторять чужих глупостей. Разница между умным человеком и дураком та, что дурак повторяет чужие глупости, а умный придумывает свои. Шутка. А всерьез – да, многого мы не знаем. Может быть, самого главного –
– Что это ты, Анатоль Максимыч, разбушевался? – влезла в разговор тетка. – Это Тамара, что ли, твои методы хает да утесняет? Ты на них, на утеснителей, гневайся, а на Томочку нашу нечего, она у нас золото…
Саврасов с удивлением повернулся к ней.
– Эт-то еще что такое?! Ты почему не спишь? Ну как дитя малое, глаз да глаз за тобой нужен! Ну-ка, – он властно протянул руки, опустил их на лоб больной. – Спать!
Тетка пыталась сопротивляться – совсем ей не хотелось сейчас спать, чувствовала она себя бодро и прекрасно, а тут, тем более, состоялось интересное знакомство. Но долго не выдержала – веки опустились, руки расслабились, легли свободно, голова чуть откинулась на подушке влево. Она спала.
Саврасов вернулся на диван. «Хорошо бы сейчас самому лечь, нужна релаксация. Но здесь эта докторша… Молодец, в общем-то, медицина должна быть консервативной, все-таки имеешь дело с людьми. Наверное, просто недостаток своевременной информации делает возможными такие безобразия, что люди, принципиально излечимые тем или иным новым методом, страдают и умирают только потому, что не сразу повсюду доходят известия о прекращении гонений на иглотерапию, йогу и прочее. Или потому, что еще не вернулся из института усовершенствования врачей будущий специалист по этой самой йоге или акупунктуре. А хуже всего – из-за того, что на всякий случай не спешат отменить запрет. Ждут, к примеру, пока помрет или хоть отбудет на заслуженный отдых маститый увенчанный гонитель, который когда-то заклеймил эту йогу или что там еще, а потом отдал двадцать лет своей творческой деятельности тому, чтобы держать и не пущать… Ну спокойней, спокойней, Саврасов. Пятнадцать секунд полного расслабления. Тихо. Отключить мысли. Не думать…»
Саврасов вздрогнул и открыл глаза. Тамара сидела, отвернувшись к окну. Лицо ее, с прорезавшимися носогубными складками и сжатыми губами, было постаревшим и печальным.
«Я ее услышал, – подумал Саврасов. – Великолепно услышал. Усталый. Не собранный. Без настройки. Она работает точно на моей волне. И, кажется, она меня тоже слышала, только не поняла. Ведь это я вспомнил и рениксу, и идеализм… Проверим…»
Она сидела по-прежнему неподвижно, но вот лицо ее разгладилось, в нем появилась надежда, по губам скользнула улыбка. («Все они Моны Лизы», – усмехнулся про себя Саврасов.)
– Ну что ж, я мало знаю об этом. И действительно глупо обличать и вешать ярлыки, не разобравшись в сути. И ведь так хочется, чтобы все это была правда. Чтобы можно было пройти несколько сеансов у специалиста – и ты снова человек. Без диеты, режима, без болей. Без хирурга на горизонте…
– Все правда. Все можно.