Читаем В алфавитном порядке полностью

И, сообразив, что вернулся на букву А, вскоре оказался в области абортов, ограниченной на севере поселениями аборигенов. Не так давно из случайно подслушанного разговора я узнал, что мать сделала аборт. Поскольку я, как ни старался, все равно очень смутно понял, о чем речь, то спросил – и услышал в ответ, что моему брату не суждено было появиться на свет. Я все же взял себе приготовленный для него башмачок размером с большой палец, и башмачок этот служил мне талисманом, пока отец не выбросил его на помойку. И, подумав, что вот теперь получаю возможность узнать братика, я вступил на эту территорию, заполненную проявлениями чего-то сверхъестественного, химерического, диковинного (я догадался, что это – плоды абортов в переносном значении), и вскоре добрался до того места, где пребывали они в значении прямом. Эти существа из разряда тех, кого называют недоделанными – казалось, впрочем, что иных и не начинали делать, – лишенные рта, носа, глаз, покрытые какими-то оболочками, были постоянно погружены в себя все время и норовили свернуться в клубок, приняв форму шара.

Больше всех на нас, людей, походили зародыши: их черты были словно еще не прорисованы, а лишь набросаны, а сквозь тончайший, полупрозрачный кожный покров просвечивали очертания внутренних органов. Волосики у всех были короткие и белесые, а вот ногти у некоторых удивляли длиной и казались удивительно гибкими и упругими. Побродив довольно долго среди них, причем никто не обращал на меня особого внимания, я обратился к тому, у кого рот уже вышел из стадии наброска и почти превратился в отверстие:

– Я ищу своего брата.

– Это был самопроизвольный выкидыш или же беременность была прервана намеренно? – раздался в ответ студенисто подрагивавший голос, от которого произносимые слова делались какими-то клейкими.

Разведя руками, пожав плечами, дернув головой, я показал, что понятия об этом не имею.

– Это два самых распространенных вида, – добавил мой собеседник, – но они в свою очередь подразделяются на септические, обычные, терапевтические, эпидемические, моральные. Все распределены в алфавитном порядке. В зоне, которую ты прошел только что, находятся жертвы криминальных. Я – например, результат самопроизвольного выкидыша. Там, внизу, начинаются обычные. Следуй в алфавитном порядке, и, глядишь, тебе повезет.

С этими словами он юркнул в широкогорлую склянку, от которой шел сильный спиртовый запах, свернулся там в позе эмбриона, то есть пригнул голову к коленям, и, плавая в этой прозрачной жидкости, заснул. Мне на пути попадалось много таких стеклянных сосудов, а также выпачканных кровью комьев ваты и марли, и мне казалось, что жертвы абортов предпочитают находиться внутри их, причем спали не все – кое-кто покачивался в спирту и формалине с открытыми глазами и с удивлением разглядывал совершенно доделанное существо.

Я подходил поближе и так пристально, что это было почти нахальством, разглядывал их, пытаясь узнать в ком-либо из этих монстров черты семейного сходства, пока мне не вспомнилось, что в истории с моим братом звучали слова терапевтический аборт. По алфавитному порядку они стояли в самом конце статьи, так что мне пришлось пройти зону обычных, у которых был такой вид, словно они вполне свыклись со своим положением, а еще раньше – моральных, напрочь лишенных даже подобия плоти и обозначавших свое присутствие лишь тем, что воздух вокруг них становился как бы плотнее и гуще и словно подрагивал. Септические отвратительно пахли. Спровоцированные занимали огромное пространство и отличались от всех прочих тем, что у них на лицах или на макушках виднелись колотые раны. Еще не добравшись до цели, я увидел в стороне от алфавитного порядка ничейную землю, где сходились воедино дороги из других зон и где множество нерожденных, взобравшись на края своих склянок с формалином, произносили речи, причем никто никого не слушал. Я спросил, кто это, и услышал, что они имеют особый юридический статус, ибо каждый, покинув лоно матери, прожил не менее двадцати четырех часов. Мне они показались невыносимыми.

В конце концов я добрался до зоны терапевтических абортов и побрел по ней наугад, расспрашивая встречных про братца. И когда все-таки отыскал его, он оказался не братцем, а сестрицей, отчего поначалу несколько смутился, но тут же понял, что ей-то как раз совершенно неважно, что она предстала передо мной в неоконченном виде. У этого существа были четко прорисованные половые органы и на удивление густые брови, а само оно – розовым и прозрачным, вернее сказать, просвечивающим. Можно было видеть, как в грудной клетке, подобно птичке, трепещет и подрагивает сердце. Я незаметно пересчитал пальцы: их оказалось по пяти на каждой руке, как у Лауры. А вот на ногах они были так плотно прижаты друг к другу, что не понять было, сколько же их – четыре или пять.

– Ну, как ты живешь? – осведомился я, установив наконец, кто передо мной.

Перейти на страницу:

Все книги серии Иностранная литература. Современная классика

Время зверинца
Время зверинца

Впервые на русском — новейший роман недавнего лауреата Букеровской премии, видного британского писателя и колумниста, популярного телеведущего. Среди многочисленных наград Джейкобсона — премия имени Вудхауза, присуждаемая за лучшее юмористическое произведение; когда же критики называли его «английским Филипом Ротом», он отвечал: «Нет, я еврейская Джейн Остин». Итак, познакомьтесь с Гаем Эйблманом. Он без памяти влюблен в свою жену Ванессу, темпераментную рыжеволосую красавицу, но также испытывает глубокие чувства к ее эффектной матери, Поппи. Ванесса и Поппи не похожи на дочь с матерью — скорее уж на сестер. Они беспощадно смущают покой Гая, вдохновляя его на сотни рискованных историй, но мешая зафиксировать их на бумаге. Ведь Гай — писатель, автор культового романа «Мартышкин блуд». Писатель в мире, в котором привычка читать отмирает, издатели кончают с собой, а литературные агенты прячутся от своих же клиентов. Но даже если, как говорят, литература мертва, страсть жива как никогда — и Гай сполна познает ее цену…

Говард Джейкобсон

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Последний самурай
Последний самурай

Первый великий роман нового века — в великолепном новом переводе. Самый неожиданный в истории современного книгоиздания международный бестселлер, переведенный на десятки языков.Сибилла — мать-одиночка; все в ее роду были нереализовавшимися гениями. У Сибиллы крайне своеобразный подход к воспитанию сына, Людо: в три года он с ее помощью начинает осваивать пианино, а в четыре — греческий язык, и вот уже он читает Гомера, наматывая бесконечные круги по Кольцевой линии лондонского метрополитена. Ребенку, растущему без отца, необходим какой-нибудь образец мужского пола для подражания, а лучше сразу несколько, — и вот Людо раз за разом пересматривает «Семь самураев», примеряя эпизоды шедевра Куросавы на различные ситуации собственной жизни. Пока Сибилла, чтобы свести концы с концами, перепечатывает старые выпуски «Ежемесячника свиноводов», или «Справочника по разведению горностаев», или «Мелоди мейкера», Людо осваивает иврит, арабский и японский, а также аэродинамику, физику твердого тела и повадки съедобных насекомых. Все это может пригодиться, если только Людо убедит мать: он достаточно повзрослел, чтобы узнать имя своего отца…

Хелен Девитт

Современная русская и зарубежная проза
Секрет каллиграфа
Секрет каллиграфа

Есть истории, подобные маленькому зернышку, из которого вырастает огромное дерево с причудливо переплетенными ветвями, напоминающими арабскую вязь.Каллиграфия — божественный дар, но это искусство смиренных. Лишь перед кроткими отворяются врата ее последней тайны.Эта история о знаменитом каллиграфе, который считал, что каллиграфия есть искусство запечатлеть радость жизни лишь черной и белой краской, создать ее образ на чистом листе бумаги. О богатом и развратном клиенте знаменитого каллиграфа. О Нуре, чья жизнь от невыносимого одиночества пропиталась горечью. Об ученике каллиграфа, для которого любовь всегда была религией и верой.Но любовь — двуликая богиня. Она освобождает и порабощает одновременно. Для каллиграфа божество — это буква, и ради нее стоит пожертвовать любовью. Для богача Назри любовь — лишь служанка для удовлетворения его прихотей. Для Нуры, жены каллиграфа, любовь помогает разрушить все преграды и дарит освобождение. А Салман, ученик каллиграфа, по велению души следует за любовью, куда бы ни шел ее караван.Впервые на русском языке!

Рафик Шами

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Пир Джона Сатурналла
Пир Джона Сатурналла

Первый за двенадцать лет роман от автора знаменитых интеллектуальных бестселлеров «Словарь Ламприера», «Носорог для Папы Римского» и «В обличье вепря» — впервые на русском!Эта книга — подлинный пир для чувств, не историческая реконструкция, но живое чудо, яркостью описаний не уступающее «Парфюмеру» Патрика Зюскинда. Это история сироты, который поступает в услужение на кухню в огромной древней усадьбе, а затем становится самым знаменитым поваром своего времени. Это разворачивающаяся в тени древней легенды история невозможной любви, над которой не властны сословные различия, война или революция. Ведь первое задание, которое получает Джон Сатурналл, не поваренок, но уже повар, кажется совершенно невыполнимым: проявив чудеса кулинарного искусства, заставить леди Лукрецию прекратить голодовку…

Лоуренс Норфолк

Проза / Историческая проза

Похожие книги

Зулейха открывает глаза
Зулейха открывает глаза

Гузель Яхина родилась и выросла в Казани, окончила факультет иностранных языков, учится на сценарном факультете Московской школы кино. Публиковалась в журналах «Нева», «Сибирские огни», «Октябрь».Роман «Зулейха открывает глаза» начинается зимой 1930 года в глухой татарской деревне. Крестьянку Зулейху вместе с сотнями других переселенцев отправляют в вагоне-теплушке по извечному каторжному маршруту в Сибирь.Дремучие крестьяне и ленинградские интеллигенты, деклассированный элемент и уголовники, мусульмане и христиане, язычники и атеисты, русские, татары, немцы, чуваши – все встретятся на берегах Ангары, ежедневно отстаивая у тайги и безжалостного государства свое право на жизнь.Всем раскулаченным и переселенным посвящается.

Гузель Шамилевна Яхина

Современная русская и зарубежная проза