Читаем В бой идут одни штрафники полностью

Воронцов привстал с биноклем.

— Что, Полозов, горюешь, что они мимо нас пройдут?

— Горевала бабушка, что постарел дедушка… — нервно засмеялся бронебойщик.

— Идут! Вон они. Метров двести пятьдесят.

— Филат, не стреляй, — крикнул Марченко. — Пусть поближе подойдут. Берем крайнего слева. Огонь — по моей команде.

И тут загудело в тылу.

— Танки!

— Окружили!

— Братва, в лес надо!

— Да это же свои! «Тридцатьчетверки»!

Стрельба сразу прекратилась. Даже пулеметные трассы, веером расходившиеся по всему полю, прервались разом. Бой перерастал в иную фазу, где судьбу схватки решали уже не винтовки и пулеметы.

К окопу подбежал лейтенант с красными кантами артиллериста.

— Кто тут командир?

— Я. — Встал ему навстречу Воронцов. — В чем дело?

— Видишь, лейтенант, танки пошли. Наша задача — поддержать их. Вашему взводу придано ПТО. Нужна помощь. Человек пять. Выкатить орудие на прямую наводку и потом прикрывать его.

Воронцов быстро собрал команду в помощь артиллеристам. Старшим назначил сержанта, командира второго отделения.

Танки — шесть «тридцатьчетверок» и четыре КВ — вышли в поле, разделились на два потока и ринулись на немецкие машины, шедшие со стороны села. Только теперь Воронцов разглядел порядок, каким выстроили атаку немцы. Впереди шли два приземистых широких танка. Таких он еще не видел. Видимо, это и были «тигры». По флангам двигались другие, поменьше, похожие на наши «тридцатьчетверки» — «пантеры». А во второй линии длинноствольные Т-IV и несколько легких, какие многим из старых бойцов помнились по сорок первому году. В третьем ряду шла огромная полосатая коробка — самоходка «фердинанд».

Пуля ошалело носилась по перелеску, выскакивала в поле, снова возвращалась и жалила всех подряд, не разбирая цвета мундира. В жестоком и диком азарте она пробивала стальные шлемы. Опрокидывала людей на землю и добивала их под деревьями, на отвалах воронок и в мелких, не защищавших человеческого тела складках рельефа. Для нее не существовало никаких правил и ограничений. Иногда в полете она натыкалась на преграду, которую не могла пробить. Это были либо корпус танка, либо орудийный щит. И тогда она с воем, вибрируя и кувыркаясь, взмывала вверх. В небе тоже шла схватка. Штурмовики Ил-2 со стороны леса поливали РСами и пушками боевые порядки немецких танков. А выше дрались, схватившись между собой, «лагги» и «мессершмитты». Пуля легко пронзала дрожащие от напряжения встречных воздушных потоков плоскости самолетов, щелкала по бронестеклу. Но здесь, в небе, она не испытывала того, что в минуты боев такого масштаба и ожесточения дарила ей земля. Там, внизу, происходили главные события. И она снова нырнула, немного замедляла спуск, чтобы согласовать его с последним полетом горящего истребителя. Чей он был, немецкий или русский, не так уж и важно. Она заглянула в кабину. Летчик с обгорелым лицом неподвижно осел в кресле, прижавшись окровавленным шлемофоном к толстому стеклу «фонаря». Она скользнула вперед, не дожидаясь, когда горящая машина врежется в землю. А может, в ползущий по полю танк. А может, в бронемашину, где сидят автоматчики. А может, в одиноко лежащего в мелком ровике человека, который лихорадочно передергивает затвор винтовки и стреляет в поле, совершенно не обращая внимания на то, что смерть его вот-вот рухнет с неба.

Глава девятая

Перейти на страницу:

Все книги серии В бой идут одни штрафники

Похожие книги

Достоевский
Достоевский

"Достоевский таков, какова Россия, со всей ее тьмой и светом. И он - самый большой вклад России в духовную жизнь всего мира". Это слова Н.Бердяева, но с ними согласны и другие исследователи творчества великого писателя, открывшего в душе человека такие бездны добра и зла, каких не могла представить себе вся предшествующая мировая литература. В великих произведениях Достоевского в полной мере отражается его судьба - таинственная смерть отца, годы бедности и духовных исканий, каторга и солдатчина за участие в революционном кружке, трудное восхождение к славе, сделавшей его - как при жизни, так и посмертно - объектом, как восторженных похвал, так и ожесточенных нападок. Подробности жизни писателя, вплоть до самых неизвестных и "неудобных", в полной мере отражены в его новой биографии, принадлежащей перу Людмилы Сараскиной - известного историка литературы, автора пятнадцати книг, посвященных Достоевскому и его современникам.

Альфред Адлер , Леонид Петрович Гроссман , Людмила Ивановна Сараскина , Юлий Исаевич Айхенвальд , Юрий Иванович Селезнёв , Юрий Михайлович Агеев

Биографии и Мемуары / Критика / Литературоведение / Психология и психотерапия / Проза / Документальное