– Не нарушай режима! - говорил Андре. - Еда, работа, прогулки, сон - все по расписанию! Я спрошу отчет, когда вернусь.
– А ты не болей. И если попадутся красивые девушки с других звезд, не заглядывайся на них. Я ревнива.
– Ревность - истребленный пережиток худших времен человечества.
– Во мне этот пережиток не истреблен. Ты не ответил, Андре, меня это тревожит!
– Успокойся! На Ору людей не привезут, а влюбляться в ящериц или ангелиц я не собираюсь.
Я взял под руку Ромеро, и мы прошли в ракету.
– Какова взаимная пригодность этих голубков? - спросил Павел. - Они третий год не могут оторваться друг от друга.
– Большая не выдает личных тайн, а сами они не откровенничают. Я не смогу удовлетворить ваше любопытство, Ромеро.
Странно все же устроен человек. Ничего я так не желал, как поездки на Ору. Но мне стало грустно, когда я смотрел в окно ракеты на удаляющийся Плутон. Мы жаждем нового и боимся потерять старое. В одну руку не взять два предмета, одной ногой не вступить в два места, но, если покопаться, мы всегда стремимся к этому, - не отсюда ли обряды прощания с их объятиями, слезами и тоской?
При мысли, что кто-то заменит меня на Плутоне и восьмое, прекраснейшее из солнц, создадут без меня, я расстроился. Черт побери, как говорили в старину, почему мы не вездесущи? Что мешает нам стать вездесущими? Низкий уровень техники или просто то, что мы не задумывались над такой проблемой? Почему каждый из нас - один и единственный? Лусин запросто творит новых животных, воздействуя на нуклеиновые кислоты зародышей, разве так уж трудно продублировать себя в пяти или шести одинаковых образах? Две Веры, восемь Ромеро, три Андре - один создает новые дешифраторы, второй любит свою Жанну, третий уносится к галактам!
Уехать, но оставить себя, одновременно быть и отсутствовать, - нет, это было бы великолепно!
– Ручаюсь, что вы фантазируете о чем-то немыслимом, - сказал Ромеро.
Я опомнился:
– Прощание Андре навело меня на мысль, что мы еще далеко не так удобно устроила свою жизнь, как всюду хвалимся.
– Желания всегда опережают возможности, недаром Андре жалуется, что половина его потребностей остается неудовлетворенной, - он путает, для острого словца, желания и потребность. Кстати, он все еще прощается - посмотрите.
Андре не отрывался от окна. Планета уменьшалась, по ее диску катились три солнца, издали они казались ярче, чем были в натуре.
Я отвернулся от Плутона.
Впереди вырастал похожий на исполинскую чечевицу "Пожиратель пространства", в стороне, сохраняя дистанцию, висели остальные галактические корабли. Только издали можно было охватить одним взглядом эти громадины. Конечно, земная луна больше любого из звездолетов. Но Столицу с ее пятнадцатью миллионами жителей вполне возможно упрятать в корабельное чрево.
В боковине звездолета раскрылся туннель космодрома, и ракета устремилась на посадку.
21
На второй день полета я выбрался в командирский зал, откуда управляют движением звездолета.
Зал - полая сфера, куполообразные экраны с боков, сверху и снизу: звездное пространство на всех координатных осях. Посреди зала подвешены в силовых полях пять свободно - по мысленному приказу - вращающихся кресел. В центральном - Ольга, с боков ее помощники - Леонид и Осима, седенький старичок. На боковине кресел - поворачивающийся бинокль с огромными увеличениями. В зале темно.
Пассажиров сюда не пускают, но для меня Ольга сделала исключение.
– Завтра в двенадцать переходим с фотонной тяги на аннигиляцию пространства, - сказала она вскоре после отлета. - Приходи в восемь ко входу в зал.
Без двух минут восемь я подошел к заветной двери. Никто меня не встретил, я постучал - ответа не было. На последней секунде восьмого часа дверь распахнулась и что-то мощно всосало меня в темноту.
Ошеломленный, я вскрикнул. Тут же я почувствовал, что удобно сижу в кресле. Обычно мы приминаемся, чтоб хорошо разместиться, здесь линии поля сами выбрали мне наилучшую позу. В этом я разобрался потом, а в тот момент меня охватил новый ужас. Я был словно выброшен вовне, в безмерность космоса - звезды над головой и под ногами, справа и слева, передо мной и позади!
Я услышал спокойный голос Ольги:
– Ты, кажется, застонал, Эли?
Я сделал усилие, чтобы голос не дрожал:
– Это от восторга. Никогда не чувствовал себя так хорошо. Рассказывай, что тут к чему?
Ольга объяснила, что в зале нет ни верха, ни низа, все направления равноправны. Она тут же хладнокровно перевернулась вниз головой. Я последовал за ней, и та часть неба, что была под ногами, встала над макушкой. Все совершалось так, как если бы верх и низ поменялись местами: тело мое по-прежнему плотно прижималось к креслу.
– Мы могли бы передвигать звездную сферу, - заметила Ольга. - Но тогда бы картина была одной для всех наблюдателей. У нас каждый исследует свой участок неба, не мешая остальным. Силовое же поле в любом положении создает ощущение, будто голова вверху.
– Как узнать направление полета? Здесь темно и со всех сторон звезды.
– Пожелай увидеть - и увидишь.