Но Антошка тут же возразил себе самому, напомнив, что по зверюшиной вере именно Бог распоряжается всем, и именно Он в конечном итоге ответственен за то печальное положение, в котором зверек очутился без всякой своей вины, а исключительно по легкомыслию. И вообще, если бы сюда унесло самого маленького, он бы сразу со страху помер, а так все-таки ничего… он-то, Антошка, выдержит (эта мысль его несколько приободрила). Но за что сюда его, и почему Господь не вступится — это было совершенно непонятно, хотя вполне укладывалось в традиционное мировоззрение зверька.
— Ну и что же Ты молчишь? — спросил Антошка у звездного августовского неба. — Не можешь? Или смотришь и радуешься?
Звездное небо молчало.
— То-то! — сказал Антошка, погрозил небу кулаком и свернулся в углу, поджав под себя коленки. Так было теплее. Позверьковствуешь — и вроде легче, не так болит расквашенный нос, можно заснуть.
Но тот, к кому обращался Антошка, все слышал и принимал свои меры.
Между зверьковым и зверюшливым городами существует своеобразное разделение труда. Зверюши, как известно, занимаются в основном скотоводством, земледелием и рукоделием, тогда как зверьки промышляют плетением неводов и силков, изготовлением удочек, а также всяким мелким плотницким, слесарным и жестяным делом. Иногда зверек может по просьбе какой-нибудь зверюши запаять кастрюлечку или наточить ножницы. Правда, к труду зверьки не склонны и работают либо по крайней необходимости, либо по глубокой личной симпатии к заказчице, либо для удовлетворения своих эстетических потребностей. Иной зверек проявляет чудеса терпения и трудолюбия, вытачивая из болванки какой-нибудь замысловатый железный предмет без всякого практического назначения, а просто так, для красоты. Другой зверек клеит спичечный дворец — точную копию какого-нибудь настоящего, древнего, со множеством башенок, арочек и даже бумажными стражниками в окнах, — при том, что крыша у самого зверька течет, проводка неисправна, а собственные дети ходят в нечиненных и нестиранных штанах. Такова особенность зверьковых занятий, с которой даже зверюши не всегда справляются. Но если поставить зверька в безвыходное положение, он, конечно, берется за дело и даже проявляет чудеса мастерства.
Итак, с утра нашему несчастному узнику спустили огромный моток веревки и заставили плести сети, которыми подлые зверцы намеревались уловлять всякую мелкую живность себе в услужение и на съедение — белок, зайцев, мышей и прочих обитателей Жестокого Мира. А на зверок и сети не нужны — они сами к зверцам бегут.
Зверек вообще-то понимал, что с помощью его сетей будут лишать свободы несчастных лесных жителей. Зверьки ведь если и плетут сети, то исключительно на рыбу, а всякую лесную тварь жалеют и даже не охотятся. Поэтому зверек долго мучился, зверьковствуя, грозя небу и вопрошая у него, почему оно вечно ставит зверька перед выбором: либо губить других и спасаться самому, либо наоборот?
Кончилось тем, что он в очередной раз придумал компромисс — так называется у зверьков промежуточный вариант, соглашение между совестью и жестокими обстоятельствами. Зверьки — большие мастера по изобретению таких уловок, поскольку достаточно умны, чтобы понимать всю необходимость жить по совести, но недостаточно сильны духом, чтобы совсем уж отказаться от надежды на личное спасение. Веры в то, что заботиться о собственном спасении не надо, потому что Господь и так всех спасет, зверькам не хватает. Вот почему Антошка начал плести свои силки, но своевременно подгрызал веревку в нескольких местах или кое-где распускал ее на волоконца, чтобы попавшая в сети живность небольшим усилием могла вырваться на свободу. Значительную часть веревки (которая оказалась стволом толстой лианы — самостоятельно изготовить веревку зверцам слабо, да и лень) он откладывал себе про запас — слава Богу, лиан в Жестоком Мире полно, они оплетают каждое дерево, и материала ему спустили достаточно.
«Главное — сплести канат, — думал Антошка, прикидывая свой вес. — Потом как-нибудь закинуть его наверх… Вот только как там закрепить его? Может, уговорить караульщика?».