Читаем В начале всех несчастий: (война на Тихом океане, 1904-1905) полностью

Китай получает поддержку

После поражения в войне с Японией (1894–1895 гг.) возглавлявший китайскую делегацию на преговорах с японцами в Симоносеки Ли Хунчан не видел ни малейшего просвета на горизонте, когда к нему неожиданно обратился русский дипломат с прозрачным намеком: Китай в этом мире не без друзей. Во время коронации императора Николая фактический китайский премьер Ли Хунджан получил от Витте значительную сумму денег, во многом благодаря чему согласился подписать тайный договор с Россией, согласно которому Петербург обещал Китаю помощь в случае нападения на него Японии. Прежде всего, Петербург пообещал помочь с выплатой контрибуции. В короткое время с этой целью был создан Русско — Китайский банк, имевший право выпускать валюту и собирать налоги от имени китайского министерства финансов, строить железные дороги повсюду в пределах Маньчжурии, проводить телеграфное сообщение. Россия создавала особые отношения с Китаем.

Почуяв неладное, японцы поставили на ноги свою дипломатию в Европе. Ключевыми столицами обеспокоенной японской активности были Санкт — Петербург и Лондон. Российская столица жестко отнеслась к японским требованиям в отношении Китая, поскольку (повторяем) чувствовала твердую поддержку главных европейских держав, весьма решительно воспротивившихся попаданию Китая в сферу исключительного влияния самоуверенной победоносной Японии. Как смеет азиатский Токио самонадеянно решать проблемы, уже несколько веков бывшие в сфере компетенции мирового силового центра — Европы? Не требовало большого труда убедить Францию, у которой были свои большие колониальные интересы в Индокитае и Африке. Возвышение Японии парижская «Тан» охарактеризовала как представляющую собой «постоянную угрозу интересам Европы». Не менее категоричен был и Берлин. Германский кайзер Вильгельм Второй пишет российскому императору Николаю Второму: «Дражайший Ник, я рад показать тебе насколько наши интересы сплетаются на Дальнем Востоке; мои корабли получили приказ в случае необходимости следовать за твоими — если события примут настолько опасный поворот; Европа ощутит благодарность к тебе за быстрое понимание того, сколь великое будущее России заключается в окультуривании Азии и в Защите Креста старой христианской европейской культуры против посягательств монголов и буддизма; естественно то, что Россия берет на себя грандиозную работу ради спокойствия Европы и защищенности твоего тыла; я не позволю никому пытаться вторгнуться в твои дела и атаковать тебя в Европе с тыла во время исполнения тобой огромной миссии, которую небеса предназначили для тебя. Ты можешь этому верить как церковному аминь».

Более всего японцев в данной конъюнктуре интересовал вопрос: будет ли Россия (и ее возможные союзники) драться? Готова ли Россия воевать на Дальнем Востоке? Именно этот вопрос задал японский посол в Петербурге русскому министру иностранных дел графу Лобанову — Ростовскому, добавив к запросу требование пересмотреть наступательные планы. Позже, размышляя над происшедшим, японцы пришли к выводу, что именно это требование было решающим — ибо отказ России пересмотреть свою позицию ставил сразу же японско–русские отношения за опасную грань. Военные флоты всех трех, занявших антияпонскую позицию держав были приведены в состояние боевой готовности. (Резонно то умозаключение, что именно резкость японского запроса делала отказ России — заручившейся союзнической помощью Парижа и Берлина — прямой дорогой к силовому разрешению российско–японских противоречий, последовавший через десять лет).

Японское правительство агонизировало, Токио колебался. Но японский военно–морской флот в те времена не имел ни одного линейного корабля, а на действительной службе в армии насчитывались всего 67 тыс. человек. Видя, как посуровел для них международный горизонт, фиксируя мобилизацию Россией Амурского региона, премьер–министр Ито в конечном счете посчитал невозможным бросить перчатку буквально всей Европе и России, и посчитал более мудрым смириться перед превосходящей силой и не пытаться обосноваться на евразийском континенте. Именно так Ито рекомендовал поступить императору Мэйдзи. Император Мэйдзи издал рескрипт, не очень умело скрытой целью которого попытаться «спасти лицо» в свете неудачи овладения Ляодунским полуостровом. Японский император 10 мая 1895 г. уступил: «Я должен принять совет трех стран».

Токио в конечном счете поспешил подписать мирный договор с Пекином. Япония, не мешкая, ратифицировала новый мирный договор — стремясь за счет этой скорости остановить русских, если те попытаются еще более основательно вмешаться в японо–китайские дела. «Бриллиант» региона — крепость Порт — Артур была возвращена Китаю. Единственный анклав, который на материке принадлежал Японии — был Вэйхайвэй на Шандунском полуострове. Война стоила Японии 233 млн. иен. От Китая японцы затребовали 4,7 млрд. иен.

Перейти на страницу:

Все книги серии Мировые войны

Похожие книги

Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное