Окинув взглядом плотно облегавшее платье, она с досадой вздохнула. Да, вещи Виктории были бы ей впору, это очевидно. Но очевидность и воля мистера Коулмэна — когда это касалось его жены, — увы, не совпадали. Он так и не предложил Лидии гардероб покойной супруги. И даже Ма, которая никогда не упускала случая высказать свое мнение, не осмелилась намекнуть ему об этом. Она, похоже, сознавала, что эта идея вряд ли встретит его благосклонное отношение.
Вздохнув снова — так глубоко, как только позволяла тесная одежда, — Лидия приподняла входной полог и выглянула из фургона. Солнце, сияя сквозь верхушки деревьев, очерчивало линию горизонта. Росс, подбрасывавший в костер ветки, удивленно поднял голову.
— Доброе утро, — тихо поздоровалась Лидия.
Его очевидное удивление при виде ее, представшей вдруг перед ним в дневном свете, невольно ее покоробило. Он что же, собирался вечно прятать ее в фургоне? Она уже забыла, что несколько часов назад боялась и подумать о том, чтобы покинуть надежное укрытие. Стараясь не встречаться с ним взглядом, она сошла на землю.
— Доброе.
— Я приготовлю кофе.
Отчужденность в ее тоне, казалось, на него не подействовала. Она же каждым движением старалась показать, что все в это утро было как всегда, что в нем нет ничего особенного. Росс медленно обвел взглядом лагерь. Всюду у фургонов супружеские пары, поглощенные обычными утренними делами, негромко переговаривались, шутили друг с другом перед началом долгого дневного пути.
Она всыпала последнюю ложку кофе в эмалированный чайник: взгляды их встретились. Да, внешне все было как у всех. Но черт побери, они же не супруги! В эту минуту он чувствовал себя таким же неловким и неуклюжим, как Люк Лэнгстон, и подсознательно винил в этом ее, ее уверенность в себе.
— Побреюсь, пожалуй.
Выпрямившись, она взглянула на него. Его подбородок потемнел от ночной щетины. Скользнув взглядом по полоске темных усов, она мельком подумала, каковы, интересно, они на ощупь. Мужчины, которых она знала раньше, носили бороды лишь потому, что им лень было бриться. Если же растительность им надоедала, они подчистую соскабливали ее. Усы Росса выглядели ухоженными и чистыми. Густые, но каждый в отдельности волосок — как шелковый.
— Если покажете, где мука, я испеку лепешки.
Пока он, стоя за фургоном, брился, она готовила завтрак — жареный бекон и лепешки. Из жира, который вытопился из бекона, получилась густая подливка. А кофе, сваренный ею, на вкус был Бог знает во сколько раз лучше, чем тот, что он варил себе сам, и даже лучше, чем варила Виктория, хотя ему и не хотелось признаваться себе в этом. У той кофе никогда не получался нужной крепости, а как ее добиться, она не знала. Она ведь больше любила чай.
Он не поблагодарил, не похвалил ее за вкусно приготовленный завтрак. Ели в напряженном молчании. Он очистил тарелку, она, не спрашивая, наполнила ее вновь: так же молча он съел добавку.
— А какой день сегодня? — спросила Лидия, ополаскивая посуду и собираясь вновь ее упаковывать.
— День? Вторник.
— Ма говорила, что в воскресенье караван не трогается, поэтому в этот день все и затевают стирку. Но, боюсь, я до этого ждать не смогу — нужно постирать Ли подгузники.
Подгузники и детские вещи оказались упакованными в один из узлов в коулмэновском фургоне. Виктория знала, что ребенок может появиться на свет в пути.
Анабет меняла подгузники каждую ночь и даже стирала их для Лидии, но корзина, в которую складывали мокрые, уже начала попахивать. За ночь кровотечение у Лидии прекратилось, но нужно было выстирать то, до чего не добрались Ма и Анабет. Блюсти чистоту у Расселлов было не так-то легко — но уж эту привычку мама в нее вложила. Когда Лэнгстоны приняли ее, она была жутко грязной. И никто не сожалел об этом больше, чем она.
— Мы согреем после ужина воду. И если вывесить их на ночь, то к утру высохнут.
Лидия кивнула, пристраивая в фургоне ларь с кухонной утварью: и тут до уха ее донесся жалобный плач проголодавшегося Ли.
— Как раз вовремя. — Она рассмеялась.
— Я затушу костер и посмотрю лошадей. — Росс пошел прочь, проклиная себя и за то, что — помимо воли — радовался грядущему дню, и за то, что заметил, как отливает серебром в лучах рассветного солнца ее белая кожа.
Переодев Ли, Лидия дала ему грудь и облокотилась о борт фургона, чувствуя, как тело наполняется спокойствием и тихой истомой. Лагерь между тем ожил: многие уже кончили завтракать, женщины упаковывали пожитки, отдавая обычные распоряжения своим отпрыскам. Мужчины готовились запрягать, подзывая лошадей резким, коротким свистом, прорезавшим чистый утренний воздух.
Веки Лидии медленно опустились. Вокруг нее был надежный, удобный мир — такой далекий от того, большого и угрожающего. Здесь ее не знали. Никому бы не пришло в голову связывать ее с Расселлами. Никто ничего не знал о трупе с разбитым черепом. Может быть, он до сих пор и не найден. А если и да — кто заподозрит, что она здесь? Здесь она в безопасности. Скрыта. И может передохнуть.