Разные пути ведут в испытатели. У Шиянова был дядя, улан, ставший затем пилотом. В то время в летчики охотно брали желающих из кавалерии, как наиболее тренированных для быстрых реакций. И это яркое воспоминание детства об улане, охотно оседлавшем аэроплан, помогло самому Шиянову, работавшему авиамехаником в ЦАГИ, решиться просить старейшего испытателя Ивана Фроловича Козлова взять к себе в ученики. Анохин сначала был планеристом, Гарнаев — истребителем и любителем парашютного спорта, Юганов — воспитанником авиационного полка, Ильюшин — выпускником инженерной академии, Перелет — военным летчиком, знающим тяжелые машины разных типов. Важнее всего, очевидно, то, что дало название нашему фильму, — цель жизни. «Нет иной свободы, кроме свободы человека, стремящегося к какой-либо цели», — сказал Сент-Экзюпери.
Если ты стремишься к цели, ты обретешь свободу, но, если ты предпочтешь стоять на месте, ты обретешь безопасность... Они предпочли свободу. Иным она раньше времени стоила жизни — так или иначе, они уходят от нас не больничным коридором, а Млечным Путем. Преждевременная смерть на боевом посту в испытательной авиации — это не символ профессиональной обреченности, а ступени героической лестницы в небо, не гибель армии, а неизбежные потери при штурме. Доблесть их шрамов и потерь означает только то, что война с небом для них продолжается, и слава им, не знавшим мира в борьбе за будущее! Они уходят в свое небо, как зачарованные навсегда, как в детстве мечтали уйти в путь за косым дождем, а ведь косой дождь бывает только при сильном ветре...
И снова я вспоминаю о нашей юности и о тебе, как будто ты по-прежнему жив, а не погиб в самом начале войны в морской пехоте, — ты тоже всегда стремился в путь, за косым дождем, в погоне за ветром, все выше в небо, вслед свободным птицам и дальше их... И я не знаю, кем пришлось бы тебе быть в теперешнем нашем возрасте, но дорога в истребители, а затем в испытатели была твоей дорогой...
Я часто думаю о том братстве по духу, в котором, как я убежден, единственно вечно продолжается жизнь, — на кого из наших летчиков, тех, что после всех боев остались живы, ты больше всего был похож?
«ПРОСТИТЕ, ЧТО МЫ ЕЩЕ ЖИВЫ»
И увидел я на шлеме след оставила звезда...
Н. Тихонов
Техника приучает нас к придирчивой дотошности, мы стали особенно любить детали и переносим эту склонность, уместную для радиосхемы, даже на литературу — иной читатель требует, чтобы проза за каждым своим образом имела в виду одного конкретного Ивана Ивановича со всеми его приметами или конкретный город, где даже будку нельзя переставить без разрешения горсовета. Но век наш соткан из противоречий, и, несмотря на пристрастие все разбирать с помощью отвертки, над миром по-прежнему, а может быть, даже больше чем когда-либо — и это хорошо понимал Сент-Экзюпери, — бродят фантазии и легенды.
Когда-то на Севере старожилы рассказывали, что будто бы при поисках Нобиле вдруг был услышан сигнал от шести улетевших в неизвестность на искалеченном дирижабле «Италия», — им удалось наладить связь и крикнуть «SOS!», но после, когда они узнали, что мир бьется над спасением их товарищей и что в поисках уже погиб Амундсен, они вдруг сказали: «Простите, что мы еще живы», и замолчали навсегда... Все это не так, связи у них не было, они пропали сразу, как потом Леваневский, и через три года экспедиция на дирижабле «Цеппелин», приземлившись на Земле Франца-Иосифа, увидела на встречавшей их шлюпке с ледокола «Малыгин» самого Нобиле, который (вопреки травле, устроенной ему Муссолини с жестокой неблагодарностью диктатора) все еще продолжал искать своих шестерых товарищей... Но легенда бывает сильнее факта: в этом вымысле о сигнале от погибавших жила стойкая вера старых добровольцев полярников в поступки, свойственные людям их склада.
И эти же слова в других обстоятельствах сказал много позже Юрий Гарнаев, обращаясь к вдовам своих друзей: «Простите, что мы еще живы».
Те из летчиков, кому раньше времени не повезло, могли бы ответить ему словами, которые мы часто повторяли после войны: