С каждым днем все сильнее сказывалось переутомление. Время, время, время подгоняло меня на протяжении всей экспедиции. Скорее бы выйти из леса! Не потому, что я не любил лес или не интересовался им, — одна только эта экспедиция на годы обеспечила меня материалом для исследований, но на этот раз пребывание в дебрях затянулось, а я не мог ограничить лесом свое существование! Меня тянуло в центр моего привычного мира — не в Джорджтаун, и даже не в Вест-Индию, а в Европу. Мне нужно было увидеть свой дом, подвести итог пройденному пути и обдумать задачи на будущее.
Над нами летали попарно ара — длиннохвостые, с короткими, точно обрубленными крыльями. Одолеваемые любопытством, они сворачивали со своего пути к нам, потом летели дальше. Я завидовал им, мечтал о крыльях, чтобы взлететь над зелеными куполами. Мысленно я переносился в места, которых не видел много лет. Вспоминал Альпы, вид с одной из вершин Юры, белые зубцы вдоль всего горизонта… Париж, звуки музыки в студенческом клубе, табачный дым, веселье… Но вот опять — Кассикаитю, и я стою на длинном стволе, через который надо перетащить лодку.
На одном из водоскатов нам встретились две каменные глыбы с рисунками. Мелкие борозды, вероятно выбитые ударом камня, образовали очертания человеческой фигуры и четвероногого существа, похожего на жабу; рядом помещались непонятные значки и закорючки.
— Кто это вытесал? — спросил я. — Тарумы?
— Нет, — ответил Марк, — это сделали еще до них. — Говорят, что это вытесано женщинами.
Уже смеркалось, когда мы увидели впереди сложенный из камней причал и вытащенную на берег лодку; чуть поодаль рос молодой лесок.
— Лодка Чарли! — воскликнул Марк.
Одновременно на тропе показался сам хозяин. Он находился в своем лагере, в полутора километрах от реки, когда услышал гул мотора, и поспешил к берегу.
Приятная неожиданность! Мои спутники принялись наперебой рассказывать о наших приключениях; я же мог думать только об одном:
— Где волы?
— Какие волы? Никаких волов нет!
Волы не пришли…
Я чуть не расплакался. Теперь о том, чтобы поспеть к самолету, не могло быть и речи. Последние силы покинули меня, я не мог даже собраться с мыслями, чтобы найти какой-нибудь выход…
Безил и Чарли о чем-то совещались; спустя несколько минут Безил повернулся ко мне, широко улыбаясь:
— Чарли говорит, что завтра придут его собственные волы, — сыновья приведут, чтобы забрать балату. Он одолжит волов нам, и все будет в порядке.
Я облегченно вздохнул: кажется, мне все-таки сопутствует счастье!
Рано утром я первым делом справился о волах. Они еще не пришли; оставалось набраться терпения и ждать. Я бодро приступил к изучению окрестного леса, потом занялся бухгалтерией, однако к двум часам вся моя энергия улетучилась. Я слонялся, как потерянный, не находя себе места, карабкался на прибрежные утесы, наконец сел в лодку и отправился вместе с Безилом и Сирилом вниз по течению осматривать петроглифы. Натерев камень соком ямса, мы добились того, что изображения проступили совсем отчетливо; затем вернулись в лагерь, и я сел за дневник.
Попозже я спустился к реке. В центре сильно обмелевшего русла торчали камни, словно развалины готического замка. Я улегся в заводи за ними и пролежал там довольно долго, после чего вылез, освеженный, из воды и послал Марка в лагерь узнать, пришли ли волы. Час спустя он вернулся с отрицательным ответом.
Чтобы застать самолет, нам нужно было выйти не позже завтрашнего дня. Я лихорадочно принялся отбирать необходимое имущество, решив, если волы не появятся, идти ускоренным маршем до Люмид-Пау, а остающееся снаряжение отправить в миссию — все равно кому-нибудь придется возвращаться туда, вернуть лодку. Моя собственная ноша составила около тридцати килограммов — тяжело, и особенно тяжело будет в саваннах, под лучами палящего солнца, но я был полон решимости выдержать все.
А в сумерках явился Чарли: сыновья привели волов в лагерь и теперь отдыхали. Завтра утром они будут у реки.
Я горячо пожал ему руку.