— А что вы собираетесь делать? — Я прекрасно владела собой. — Когда вы говорите о моей смерти, что вы собираетесь делать?
— Я буду заботиться о детях, — просто сказал он. — Лежа в постели, вы совсем не видели Ричарда.
— И еще вы станете заботиться о Селии. — Я хотела заставить его вернуться к этой теме. — Поэтому вы не рассказали ей всего того, в чем меня подозреваете. Когда она приехала к вам в горе и ужасе, вы утешили и ее, сказав, что все исправите. И привезли ее домой к мужу, будто бы ничего не произошло.
— Да, это так, — тихо сказал Джон. — Есть такие вещи, которые женщине — хорошей женщине, Беатрис, — не полагается даже знать. Я рад, что могу защитить Селию от чудовища в ее собственном доме, потому что я знаю: чудовище умрет и лабиринт будет разрушен. Но в этих обломках должны уцелеть Селия и дети.
— Ах, как высокопарно! — нетерпеливо оборвала я его. — Похоже на романы, что читает Селия. О каком чудовище вы говорите? Какой лабиринт? Что за чепуху вы несете? Мне придется опять отправить вас в сумасшедший дом.
Глаза Джона потемнели от этих слов, но лицо оставалось спокойным.
— Вы несете с собой разрушение, — уверенно ответил он. — Вы придумали хороший план. Но цена за него слишком высока. Вам не справиться с займом, и мистер Ллевеллин, скорее всего, откажет в праве выкупа закладной. Не только своей закладной, но и всех других. И когда он будет настаивать на деньгах, вы начнете продавать. И продавать придется дешево, так как вы будете очень спешить. Вайдекр лишится земли и былого процветания. Вам повезет, если вы спасете хотя бы дом. А все остальное… — Он широким жестом показал на розовый сад, зеленеющий выгон, наполненные пением птиц леса и на высокие светлые холмы. — Все остальное будет принадлежать другим.
— Прекратите, Джон. — Мой голос был жестким. — Прекратите проклинать меня. Этот лабиринт разрушу именно я. Я расскажу Селии, что вы любите ее и пили именно поэтому. Я скажу Гарри, что вы с ней любовники. И когда она будет опозорена, лишена детей и разведена с мужем, вот тогда вам действительно придется спасать ее. Если вы будете проклинать меня, вмешиваться в мои финансовые дела, если вы свяжетесь с мистером Ллевеллином, тогда я погублю Селию. И это разобьет ваше сердце. Так что, пожалуйста, не пугайте и не кляните меня.
— Я не проклинаю вас, Беатрис. — Его голос был так же спокоен, как его глаза. — Ваше собственное проклятие — это вы сами. Вы сеете смерть и разорение на своей земле.
Я рванула поводья и хлестнула Тобермори кнутом. Он взвился на дыбы, и его переднее копыто ударило Джона в плечо. Джон отшатнулся к двери, я вонзила каблуки в бока лошади, и мы понеслись по аллее, будто нам опять предстояла скачка. Но бороться я должна была не с тем человеком, который так любил меня когда-то.
Тобермори был счастлив, что вырвался из конюшни, а я счастлива, что скачу верхом. Золотой солнечный свет лился на мое лицо и, как шампанское, согревал мое сердце. В лесах как сумасшедшие пели птицы и где-то куковала кукушка. Высоко в небе заливались жаворонки, земля дышала сладким запахом травы, луговых цветов и зреющего сена. Вайдекр был вечным. Он оставался тем же самым.
Но я стала другой. Я смотрела вокруг, но прекрасное зрелище не задевало никаких струн в моей душе. Земля была такой же прекрасной и желанной, но она не нуждалась во мне. Я стала здесь чужой. И скакала я, как всадник, едва научившийся держаться на лошади. Седло подо мной было неудобным, а поводья слишком тяжелыми. Мы с Тобермори не были единым существом, он даже не услышал меня, когда я прошептала его имя.
Мой инстинкт не мог мне ничего подсказать, поэтому мне пришлось очень внимательно вглядываться в посевы. Я скакала вдоль изгороди, — увидев в ней дыру, я привязала лошадь к кусту и спешилась. Сорвав толстую крепкую ветвь, я заделала отверстие, но какой же тяжелой оказалась эта работа!
Потом мы поехали дальше, и по привычке Тобермори свернул на дорогу, ведущую в деревню. В моем душевном оцепенении я забыла, что не была там почти месяц, после того самого дня рождения. Конечно, они уже знали от наших слуг, как я стояла в окружении камней, рассыпавшихся у моих ног, как я, едва передвигая ноги, пошла к себе и как я несколько недель не могла подняться с постели. Я не собиралась приезжать сюда; жить на земле Вайдекра и чувствовать себя чужой — совершенно истощило мои силы, будто моя жизнь по капле покинула меня. Но хотя мои пальцы онемели, а сердце болело, я сидела с прямой спиной, как учил меня папа, голова была гордо поднята, и я смотрела только перед собой.
Путь в Экр проходил мимо церковного кладбища, у ограды которого высились два небольших холмика. На них не было ни креста, ни могильной плиты, только свежие цветы. Первые самоубийцы за всю долгую историю Вайдекра.