Туда побежала, туда! Волосы белые, что твоя сметана! Вон она, под телегой!
Сжечь нечисть!
«Мама!»
«Тихо, милая! Молчи!»
«Мама, почему все так кричат? Мама, тот мужик с бородой, он ткнул в меня факелом!»
«Замолчи!»
Я всхлипываю и скорчиваюсь под телегой. Место, где тело лизнул огонь, наливается пульсирующей болью. Невдалеке ревет толпа, жаждущая крови. Кто-то предлагает привести собак и натравить их на след. Я прячу лицо в ладонях и беззвучно реву, сотрясаясь от страха и слез. Я чую запах безумия. Все эти люди по отдельности хорошие и добрые. Я знаю их – пекаря, который всегда угощает меня сахарным кренделем; портного, справившего маме красивую новую юбку; целителя, покупающего у нас травы; коробейника, подарившего маме зеленую ленту для ее густых каштановых волос. Но сейчас их словно не стало. Чудовище, имя которому – толпа, поглотило их, оставив взамен каких-то незнакомых страшилищ, что размахивают факелами и выпучивают глаза так, что видны белки, и требуют найти и сжечь навье отродье.
Мама зажимает мне рот. Мы прижимаемся к земле, стараясь не дышать. Я не понимаю, что случилось. Я всего лишь услышала музыку и начала танцевать. Я всегда любила танцевать, и неважно, играл ли кто-то на самом деле или это была музыка ветра, воды и моей радости. Но кто-то крикнул: «Это же лаума! Их проклятый танец!», и люди превратились в чудовищ.
Всхлип все-таки вырывается из моей груди. Голоса звучат совсем близко. Лают собаки. Нам некуда спрятаться; если мы выберемся из-под телеги, тут же попадем в лапы к преследователям. Мама понимает это первой, и ее лицо становится спокойным. Я вижу: она что–то задумала, и пытаюсь ее остановить. Я хватаюсь за нее, словно тону, а она – единственное спасение. Но мама только отцепляет мои руки, целует каждую, потом стягивает с волос ленту и кладет на мою ладонь.