– И никогда не убойся… «смертию смерть поправ», поется на Светлый день. Крест Господень надо всеми православными, милок. А знаешь, какой я намедни сон видал?.. только тебе доверюсь, а ты никому, смотри, не сказывай. А то надумывать всякое начнут… Не скажешь, а? Ну, пообещался – ладно, скажу тебе, доверюсь. Вот ты и поймешь… нету упокойников никаких, а все живые у Господа. И сон мой такой-то радостный-явный, будто послано мне в открытие, от томления душевного. Чего-чего?.. а ты послушай. Да никакой я не святой, дурачок… а такое видение мне было, в открытие. Вижу я так… будто весна настала. И стою я на мостовой насупротив дома нашего… и га-лок, галок этих, чисто вот туча черная над нашим двором, «свадьба» будто у них, как всегда по весне к вечеру бывает. И чего-то я будто поджидаю… приедет кто-то к нам, важный очень. Гляжу, наш Гришка красным песочком у крыльца посыпает, как в самый парадный день, будто Царицу Небесную ожидаем. И несут нам от Ратникова великие ковриги хлеба, сила хлеба! К важному это, когда хлеб снится. Всю улицу хлебом запрудило. И галки будто это на хлеб кричат, с радости кричат. Гляжу дальше… – папашенька на крыльцо выходит, из парадного, во всем-то белом, майском… такой веселый, парадный-нарядный!.. – Царицу Небесную встречать. А за ним Василь Василич наш, в новом казакине, и холстиной чистой обвязан, рушником мытым, – будто икону принимать нести. Смотрю я к рынку, не едет ли шестерня, голубая карета, – Царица Небесная. А на улице – пусто-пусто, ну – ни души. И вот, милок, вижу я: идет от рынка, от часовни, Мартын-плотник, покойный, сказывал-то летось тебе, как к Троице нам итить… Государю Лександре Николаичу нашему аршинчик-то на глаз уделал, победу победил при всех генералах… Царь-то ему золотой из своих ручек пожаловал. Идет Мартын в чистой белой рубахе и… что ж ты думаешь!.. – несет для нас но-вый Крест! только вот будто вытесал… хороший сосновый, в розовинку чуток… так-то я ясно вижу! И входит к нам в ворота, прямо к папашеньке, и чего-то ласково так на ухо ему, и поцеловал папашеньку! Я, значит, хочу подойтить к ним, послушать… чего они толкуют промеж себя… и не помыслилось даже мне, что Мартын-то давно преставился… а будто он уходил на время, Крест там иде тесал! Ну, подхожу к ним, а они от меня, на задний двор уходят, на Донскую улицу, будто в Донской монастырь пошли. Крест становить
– А это чего, смутный?.. Помрет кто-нибудь, а?.. – спрашиваю я, в страхе.
– А вот слушай, сон-то словно к чему мне был, думается так теперь. Хожу смутный, будто я не в себе. Папашенька еще пошутил-спросил:
«Чего ты сумный такой? таракана, что ль, проглотил?..» Ну, неспокойный я с того сну стал, разное думаю. И все в мыслях у меня Мартынушка. Дай, думаю, схожу-навещу его могилку. Поехал на Даниловское… – что же ты думаешь! Прихожу на его могилку, гляжу… – а крест-то его и повалился, на земи лежит! Во сон-то мой к чему! Дескать, крест у меня повалился, вот и несу ставить. Вон к чему. А ты все-таки папашеньке про крест не сказывай, про сон-то мой. Он вон тоже видал сон, неприятный… рыбу большую видал, гнилу-ю… вплыла будто в покои, без воды, стала под образа… Расстроились они маленько со сну того. Не надо сказывать про Мартына…
– К смерти это, а?… – спрашиваю опять, и сердце во мне тоскует.
– Да я ж те говорю – крест у Мартына по валился! А сказывать не надо. А ты дальше слушай. С чего ж, думаю, свалиться ему, кресту-то? – крепко ставлен. Гляжу – и еще неподалечку крестик повалился… Тут я и понял. А вот. Большие снега зимой-то были, а весна взялась дружная, пошло враз таять, наводнило, земля разгрязла, и низинка там… а крест-то тяжелый, сосна хорошая, крепкая… а намедни буря была какая!.. – ну, и повалило крест-то. Значит, Мартын-покойник оповестить приходил, папашеньке пошептал: «Поглядите, мол, крест упал на моей могилке». Послал я робят, опять поставили. И панихидку я заказал, отпели на могилке. Скоро память ему: в апреле-месяце, как раз на Пасхе помер. И ко Господу отошел, а нас не забывает. Чего же бояться-то!..