Венеция была прибежищем и для тех, кто пал духом, для странников и изгоев. Она стала домом для лишенных собственности и изгнанных. Ее пропитанной влагой, меланхоличной натуре подходили люди, познавшие печаль. Город стал прибежищем для тех, кто не был уверен в законности своего происхождения или в своей истинной идентичности и, возможно, для тех, кто хотел вообще забыть о том или другом. Он был как мать, бесконечно податливый и сговорчивый. Здесь было безопасно, как в утробе матери. Жители отличались благовоспитанностью и мягкостью. Венеция была городом транзита, где легко можно было затеряться в толчее, городом на границе между различными мирами, здесь благосклонно принимали тех, кто «не подходил» для своих родных мест.
К примеру, в XIX и начале XX века город стал притягателен для гомосексуалистов, которых привлекали местные мальчики и гондольеры. Сюда приезжали обманщики и мошенники всех сортов, разорившиеся финансисты и проигравшие политики, опозоренные женщины и авантюристы, алхимики и шарлатаны. Людей без корней притягивал город без корней.
Венеция была пограничной зоной между верами. Католичеством и православием. Исламом и христианством. Поэтому здесь было так много религиозных реформаторов разного толка. Здесь в середине XVI века возник тайный синод анабаптистов, а немецкая община приютила лютеран. Венеция всегда сохраняла дистанцию от Рима и защищала независимость своей Церкви от посягательств Папы. Таким образом, она стала, теоретически, ареной религиозных обновлений. Был даже период, когда английское правительство полагало, что эта республика готова объединить свои силы с Реформацией. Как выяснилось, суждение было ошибочно.
Если ты потерпел крах, то Венеция – самое подходящее место, чтобы о нем забыть. Здесь ты в буквальном смысле обособлен, отделен от внешнего мира, поэтому его пренебрежение или просто невнимание больше не могут тебя ранить. Венеция была бегством от современности во всех ее видах. И, как всякий открытый порт, она гарантировала анонимность. В Венеции изгнанник мог расстаться со своей идентичностью или скорее мог обрести новую идентичность, соответствующую плавучему городу. Он мог стать таким же текучим и неуловимым. Скажи мне, кто я. Но не кем я был. Это справедливо до сих пор.
Пожалуй, в том, что город, который охотно предоставлял убежище иностранцам и изгнанникам, дал миру слово «гетто», есть ирония. Кажется, что гетто, маленькая островная община, естественно возникает в венецианских условиях. Венецианское гетто сделалось Венецией в миниатюре. И это поможет нам понять природу самого города.
Евреи стали селиться в городе самое позднее в XII веке. В 1152 году их число достигло тринадцати сотен. Жить в самой Венеции им не дозволялось, и они селились рядом, на Спиналонге (цепь из восьми островов), впоследствии переименованном в Джудекку. Два столетия спустя евреи получили разрешение селиться в городе. Место для их кладбища было отведено в песках Лидо и ограждено частоколом, чтобы защитить мертвецов от «гнусностей» венецианцев. Евреи всегда были объектом предубеждений и истерии основного населения, движимого предрассудками или жаждой отнять богатство у чужаков. Евреям были запрещены все профессии, за исключением медицины, и все виды коммерческой деятельности, кроме ростовщичества, их осуждали за это занятие, но им не оставалось ничего иного.
В начале XVI века еврейские жилища были разбросаны по всему городу. В тот период поражения в битвах с другими итальянскими городами на материке заставил венецианцев думать, что причиной неудач стала излишняя терпимость в своей среде части горожан к убийцам Христа. Гнев Божий обратился против Его избранного города, что усиливало тревожность, которую, судя по всему, венецианцы испытывали всегда. 29 марта 1516 года евреи были заключены в первое гетто. Оно было расположено на границе северного района, известного как Каннареджо, в удалении от священных мест города. В местности, отданной для поселения евреев, прежде располагались мастерские для литья пушек. Глагол, обозначающий литье металла, –
Идея была не нова. Немецкие купцы уже были приписаны к своим кварталам, где находились под надзором и где с них без труда можно было взимать налоги. Туркам вскоре предстояло последовать за ними. Подобная политика разделения и отгораживания была опробована в венецианских средиземноморских колониях. В основе управления Венецией лежал прагматизм. Разумеется, такой прагматизм под другими небесами, в других культурах мог стать убийственно грубым. Венецианцев всегда заботило определение и создание пространства. В таком случае – что может быть более естественным, чем изобретенное ими гетто? Однако идея не была самой милосердной из возможных. Священное государство в некоторых отношениях превращалось в рационалистическое. Где-нибудь еще эта комбинация могла оказаться фатальной.