– Имеете, – со вздохом сдалась она, – и можете. Знаете, какая между этими выражениями разница, Жак? Я объясню вам за ужином.
20
Пичес Уилкокс пробормотала что-то вежливое насчет того, что устроит для нас вечеринку, но это было в день нашего приезда в Париж, и я не придала ее словам значения. Она не показалась мне дамой, которая с радостью будет развлекать трех очаровательных крошек лет на тридцать ее моложе, а тем более организовывать прием в их честь. Но Пичес меня удивила – на сегодня назначен коктейль.
Может, когда у тебя такая куча денег, чужие молодость и красота тебе не помеха, или ты чувствуешь себя Елизаветой II и знаешь, что, кто бы ни находился в комнате, королева Английская все равно ты. Примерно что-то подобное происходит со мной, потому что я хожу сейчас, убежденная в собственной исключительности, что объясняется тем, что мы с Майком любим друг друга, а все остальные люди на Земле живут неполноценной жизнью, но, по счастью, об этом и не подозревают.
Есть, правда, еще и Тинкер, которая тоже влюбилась, во всяком случае, ей так кажется. Но разве можно сравнить ее такое незрелое чувство к Тому Страуссу с той любовью, которую я испытываю к Майку с четырнадцати лет? Да, я, конечно, хвастаюсь, но кто бросит в меня камень? На следующее утро после того, как Джастин получила мое письмо, она позвонила мне и очень мило восторгалась. Она немного знает Майка, он ей нравится, и она всегда отмечала его работы.
Клянусь вам, слушая, как она рассказывает про то, что безумно рада за меня, я представляла себе, как она уже мысленно планирует свадьбу, думает, какого оттенка подобрать мне платье, и волнуется по поводу того, что мне придется оставить работу после рождения ребенка.
Я не сказала ей, что не стоит беспокоиться о том, о чем и разговор еще не заходил. Должна признаться, меня и саму посещали подобные мысли. Но я себя останавливаю и начинаю думать по принципу «живи сегодняшним днем», который мы с Майком по обоюдному согласию приняли. Это молчаливое соглашение было достигнуто, когда я была сама на себя не похожа, потому что со мной обычно такого не бывает. Правда, в последнее время я уже и не знаю точно, какая я на самом деле. Мне все труднее рассуждать логично, и я совершенно не справляюсь со своей работой, которая заключается в том, чтобы следить за девочками и едва ли не держать их под домашним арестом.
Мне, естественно, пришлось рассказать Джастин про разговор с Некером и про то, что он ждет ее к показу. Она замолчала так внезапно, услышав про это, что я не стала говорить про то, что уверила его в этом. Да, я трусиха, но я же все равно поняла, что Некер мне не поверил.
День показа приближается, и я решила ежедневно видеться с Тинкер и проверять, в каком она состоянии. Поймать ее можно только после ее урока танго, потому что я не имею права вмешиваться в священнодействие, которое творится в ателье у Ломбарди, и не могу рассчитывать на то, что мне удастся застать ее, когда она заскакивает в отель принять ванну и переодеться. Видно, мастерская Тома не предоставляет необходимых удобств, но, когда Тинкер наконец кончает работать с Ломбарди, что бывает обычно поздно вечером, она мчится к своему художнику. Могу себе представить, что бы она сказала, если бы я решила им помешать.
Мне по-прежнему не особенно нравится этот Том Страусс, хотя, кажется, он не слишком похож на современного искателя приключений. Он не плейбой, не испорченный сынок богатых родителей и не стареющий миллионер; он не фотограф, не ученик фотографа, не служащий модельного агентства, не дизайнер и никак не связан с кино; у него нет «порше», титула или делового компаньона, умирающего от желания пригласить Тинкер поужинать у него дома. Другими словами, он вовсе не так ужасен, как те, кого удается обычно подцепить безголовым девчонкам-манекенщицам на улицах Парижа, но я никак не могу поверить, что он не пользуется ею тем или иным способом. Все и всегда пользуются манекенщицами. Ну, сходил бы он по ней с ума, если бы она не была моделью? Стали бы сексуальные безумицы валяться у ног Пикассо, если бы он был простым маляром?
Танцевальная студия сеньоры Варга находится на какой-то улочке между площадью Мадлен и вокзалом Сен-Лазар. Слава богу, что в нашем распоряжении осталась еще одна машина с шофером!
Сеньора – тощая дама лет пятидесяти пяти, и выглядит она так, будто никогда не покидала Буэнос-Айреса. Носит она узкую черную миди-юбку с разрезом до бедра и черную блестящую блузку. Ее гладкие волосы разделены пробором посередине, а сзади уложены в пучок, украшенный старинными шпильками с драгоценными камнями.