–
Голоса слились в низкий гул, слова пропали. Все стихло. Веселка очнулась: она лежала на соломе возле пустого стойла Матери-Тучи, и ей казалось, что она пролежала без сознания сто лет, а за это время вокруг нее двигались и гибли целые вселенные. Но хлев был все тот же, у дверей по-прежнему горел факел. Ни старухи, ни коровы не было. Веселку трясло от жуткого ощущения, что она лежит на самом краю пропасти, которую чудом миновала, не сорвавшись. Хотелось скорее отодвинуться от пропасти, хоть ползком, раз нет сил встать, но голова кружилась и непонятно было, куда двигаться, черный провал мерещился повсюду.
Коровы в стойлах вздыхали и помыкивали. Говорящая тьма не тронула их. Веселка уже знала, кто пришел к ней и увел Мать-Тучу, она задыхалась в этом воздухе, убитом прикосновением Велы. Сама душа молила: скорее, скорее отсюда, на волю, в тепло, к живым людям! Она даже не помнила, что привело ее сюда. Цепляясь за жердь стойла, Веселка поднялась на ноги и побрела к дверям.
Во дворе мелькали огни факелов, костер опять горел, сновали туда-сюда темные человеческие фигуры. При виде ночного неба Веселка вспомнила Костяника; эти два ужаса придавили ее разом, и она замерла, прислонившись спиной к дверям хлева. Все ее силы разом кончились, на миг показалось, что сердце не хочет больше биться: невозможно выдержать столько сразу.
Перед святилищем раздавалось множество тревожных и горестных голосов, люди сновали через двор, поднимали со снега неподвижные тела, несли их в хоромину и клали перед священным огнем. Старухи принимались хлопотать, растирать снегом, Веверица выкрикивала заговоры, искусно повышая или понижая голос, кропила жертвенной кровью.
Помалу опомнившись, Веселка пробралась в хоромину. И первой же она увидела свою мать: не утирая слез, бегущих по щекам, Любезна хлопотала над неподвижным телом Яровода. Мальчик был бледен, неподвижен, и в его лице появилось что-то особо тонкое, прозрачное, как будто это была лишь кукла, искусно вылепленная из снега. Веселка заметила брата, но не сразу сообразила, что это значит: слишком она была полна увиденным в хлеву, ни для чего другого в ее душе не оставалось места.
– Люди! – закричала она, едва ступив на порог. И голос ее был таким, что погасил общий гомон и заставил обернуться к ней. – Люди! Мать-Туча! Вела украла ее! У меня на глазах забрала!
– Мать-Туча? – повторило несколько голосов.
– Вела? – К Веселке шагнул Щеката.
Веверица вскрикнула и бросилась в хлев, толпа окружила Веселку. Теперь уже никто не кричал: все были придавлены ужасами, сыпавшимися со всех сторон, и просторная хоромина, вместившая несколько сот человек, сейчас казалась крохотной лодочкой среди безбрежного моря холодного мрака.
– Вела сказала: корову вернет… – Веселка хотела рассказать по порядку и не могла, голос темноты отдавался в ее памяти и сбивал с толку, слова путались. Из всего сказанного Велой она поняла меньше половины, и непонятое уже рассыпалось, забылось. – Она сказала, что забирает нашу корову от беды, от Зимнего Зверя и Костяника. И что вернет ее тот… тот…
Смутные речи о руках по локоть в золоте казались и важными, и неуместными. «Это не жизнь, это кощуна получается…» Про железные сапоги… толкучие горы… Не то, все не то! Веселка хмурилась и готова была расплакаться, как маленький ребенок, который очень сильно хочет что-то выразить, но не умеет говорить. Она шарила взглядом по толпе, точно искала помощи.