— Куда тебе, мокропузому, такой грибище, — отвечает Белка. — Тебе самой махонькой сыроежки не съесть. А я на зиму запасы коплю, мне много надо! Убирайся, пока цел!
Испугался Рогатый Слизень, свалился на моховую подушку и уполз. А Белка села на задние лапки, передними ухватилась за грибную ногу и собралась грызть.
Да опять помешали.
Захрустели сучочки, затрещали веточки, закачалась моховая подушка, — и вылез из-за ёлок Медведь. Заметил Гриб-Боровик, тотчас к нему поворотил.
— Вот так находка! — говорит. — Сейчас я его съем целиком!
Белка на пенёк отскочила, засердилась, зацокала:
— Не пущу! Мой гриб!..
— Куда тебе, длиннохвостой, этакий грибище, — отвечает Медведь. — Подавишься!
— Ножку сама съем, шляпку сушиться повешу! — кричит Белка. — Я на зиму запасы коплю, мне много надо!
— Так уж и много! Ты зимой на одних шишках проживёшь, еловыми веточками закусишь. А я, гляди-ка, без пищи всю зиму лежать должен… Мне к зиме потолстеть надо жирок накопить, мясца нарастить. Оттого я сейчас больше всех ем! Убирайся, пока цела!
Испугалась Белка, винтом на ёлку взлетела. А Медведь поднял лапу и собрался с корнем гриб выворотить.
Да опять помешали.
Послышалась из-за ёлок весёлая песенка:
Как услышал Медведь человеческий голос, так — порск! — за ёлку, за другую… Только его и видели.
А из-за ёлки вышел Мальчик-Грибничок с большим лукошком. Увидел под ёлкой Гриб-Боровик, присел перед ним на корточки.
— Вот так находка! — говорит. — Сразу полное лукошко!
Вынул Мальчик-Грибничок ножик и осторожненько, тихонечко подрезал у Боровика корешок.
Положил гриб в лукошко, повернулся и домой пошёл.
А на другой день под ёлкой, на моховой подушке, сразу несколько новых грибов показалось.
Один большой растёт, — для Медведя.
Другой поменьше — для Белки.
Третий маленький — Рогатому Слизню.
На всех теперь хватит!
После жаркого дня вдруг стало холодно. Это сразу почувствовали все лесные твари, кроме тех, кто по целым дням сидит в своих норах.
Такой ночной зверушкой была рыжая полёвка. Она проснулась только вечером. Почистилась и побежала к выходу, поискать себе что-нибудь на завтрак.
Вдруг у самого выхода послышался шорох. Полёвка остановилась. Беда! Кто-то пролез в её жилище. Ползёт навстречу! И чужой запах говорит: «Это незнакомое и страшное животное».
Не успела полёвка опомниться, как в узком проходе норы, совсем рядом, поднялись три змеиные головы.
Полёвка замерла от ужаса. Змеи тоже не двигались и глядели на неё по-змеиному, немигающими глазами. Одна из них высунула длинный тонкий язык.
Полёвка очнулась, попятилась, перевернулась и бросилась ко второму выходу.
Уже впереди светился кружок сумеречного леса…
Но — тот же шорох! Полёвка поняла, что и этот выход из норы захвачен врагами.
Оставался третий — последний. Теперь полёвка уже не бежала. Она пробиралась вперёд очень осторожно, чуть что — назад. Однако всё было спокойно. И вот она на воле!
Но и здесь нельзя было забывать об опасности: лес полон врагов. Полёвка промчалась мимо кучи прелой листвы и юркнула под корни ели.
А в ямке, на куче тёмных гниющих листьев, белели разорванные скорлупки ужиных яиц. Ужата только что их покинули, и холод загнал их в нору полёвки.
В озере жили караси. Они рылись в тине и прятались под большой корягой.
Однажды молодой карасик сказал другим:
— Я карасик крепкий, чешуя у меня плотная, никого не боюсь; надо на мир взглянуть. — Сказал и всплыл.
Не успели другие караси крикнуть: «Постой! Погоди!» — как храброго карасика схватила гагара и понесла через озеро.
Покрутился, пошебаршился карасик у гагары в клюве и затих.
«Эх, — думает, — пропал! И зачем только я всплыл?»
Ударил гагару кречет; выронила гагара добычу. Упал карасик в синие волны. Только отдышался, — цап его окунь-игрунок, тот, что в верхней воде за мальками охотится, и потащил… Повертелся карасик в окунёвой пасти и замер.
«Вот беда, пропал окончательно. И зачем только я всплыл?»
Добрался окунь-игрунок до камышей, кинулась ему вслед большая щука, поймала и вниз пошла. Только глаза скосила, когда заметила, что окунь изо рта какую-то рыбёшку обронил.
А карасик вниз да вглубь, глядь, — родная коряга и под ней свои, караси. Обступили его со всех сторон.
— Я, — закричал карасик, — крепкий, чешуя у меня плотная, никого не боюсь! Я на гагаре летал, с окунем плавал, со щукой нырял!
Принялись караси храброго карасика славить и выбрали его старшим.
Ночью, когда все уснули, сестра храброго карасика толкнула его плавником под бок:
— Что не спишь, старший карась?
— Дрожь, сестрица, пробирает, дрожь. Всё думается: а что, если бы гагара глотнула?
Весной, когда сошёл снег и согрелась земля, поспорили ягоды, как лучше жить.
— Я, — говорит земляника, — ещё с осени усами на пригорок выползла, а теперь зацвету пораньше, пока ещё земля вешней водой поит.
— Я тоже пораньше хочу цвести, — сказала черника, — только на пригорок не пойду: боюсь, утренним морозом прихватит. В лесу, да и в низинке понадёжнее.