…Вертолет, покинув странную белесую облачность, неожиданно для экипажа оказался в гуще воздушного боя. Самого настоящего. Только самолеты, кружащие над окраинами Лондона, были старинными. «Юнкерсы» с черными тевтонскими крестами на бортах да английские истребители годов сороковых… Но, что характерно, и те, и другие накинулись на «Черную акулу — 2» и принялись лупить по ней из пулеметов. Приняли за врага, наверное.
Второй пилот, взяв на себя управление, поднялся выше почти на километр, уходя от атакующих. А затем снова появился туман. Вся территория Англии вдруг оказалась скрыта под облаками, поэтому было решено лететь в сторону континента. Естественно, что аэродромов не нашли и на французском побережье. Радио молчало. Только один раз поймали непонятную передачу на немецком языке.
— Это наверняка был я, — нервно рассмеялся Гунтер. — Вы нашли мою волну…
Дальнейшие приключения К-32 можно описать коротко. Топливные баки опустели и тяжело раненый пилот попытался приземлить машину на склоне холма, там, где не было высоких деревьев. Несколько раз вертолет зацепился за верхушки, затем просто упал. Из всего экипажа остался жив один только компьютерный техник.
— Ну что ж… — проговорил Гунтер, вставая на ноги. — Добро пожаловать к нам, в Нормандию. Электричества, машин и радио нет. Из всей авиации — только мой самолет. Зато сколько угодно чудесных приключений.
— Это я уже заметил, — невесело улыбнулся Казаков. — Прочувствовал. Ты говорил, будто родом из Германии нашего века?.. Может быть, теперь ты расскажешь, как сюда попал?
— Расскажу. Попозже. — уверил Гунтер. — Но сейчас речь не обо мне. Что нам с тобой делать? В лесу тебе нельзя оставаться. Рано или поздно найдут местные. А приезжих, особенно таких, как мы с тобой, здесь не любят. Я со своим рыцарем в ближайшие дни должен уехать. Тут авантюра одна подвернулась… Третий крестовый поход. Слышал, наверное?
— На ерунду вы не размениваетесь, — без какого либо приличествующего случаю удивления в голосе протянул русский. — Третий? А у вас тут что, живой Ричард Львиное Сердце есть?
— Живее всех живых! — Гунтер едва не рассмеялся. — У тебя один выход — пойти с нами. Поживешь с отцом Колумбаном, обучишься языку… А мы с Мишелем к тому времени вернемся. Может быть.
— Нет, ребята, — недолго поразмыслив, ответил Казаков. — Так не пойдет! Считай, что ты да я теперь родственники. Все-таки из одного столетия. Не буду я сидеть в компании совсем чужого дедка! Если я хоть что-нибудь понимаю, то нам друг от друга нельзя теперь отставать…
Гунтер перевел:
— Он тоже хочет с нами. В Святую землю.
— Господи, — преувеличенно скорбным голосом откликнулся сэр Мишель. — Чем я вас двоих буду кормить, когда кончатся алмазы Лоншана?
— Он еще кого-нибудь ограбит, — усмехнулся германец. — Ну что, подбираем блудного сына двадцатого века?
Сэр Мишель почесал в затылке, посмотрел вначале на Гунтера, затем на гостя, и выдохнул:
— И почему я такой добрый? Ладно, пускай собирается. Завтра к вечеру мы должны быть возле Люфтваффе. Дракон сразу троих людей вытянет?
— Вытянет, — уверенно сказал оруженосец. — А через два рассвета мы уже разглядим Мессину из самого-самого поднебесья, — Гунтер повернулся к русскому и, дернув щекой, спросил:
— Хочешь посмотреть на Ричарда Львиное Сердце? Легко!
Последнее слово автора
Почтенный читатель!
Какие ассоциации возникают у современного человека при слове «Средневековье»? Моментально на ум лезут понятия «инквизиция» (как же без нее, родимой?), «рыцари» (разве можно вообразить эти «мрачные времена» без закованных с ног до головы в железо сэров, больше смахивающих на роботов из фантастических фильмов 50-х годов?), и, пожалуй, «угнетенный народ» — советская школа или институт каждому оставили в памяти след своего подкованного сапога.
Так вот, все это — неправда!
Если считать «Средневековьем» историческую эпоху с года падения Рима (455 год н. э.) по 1453 г. (взятие турками Константинополя), то данное тысячелетие можно назвать самой величайшей эрой в истории человечества. Да, были и опустошительные войны, эпидемии, набеги норманнов и гуннов, сарацинская экспансия на запад, и многие другие неприятности. Однако на это время пришелся расцвет православия и католичества, создание всех поныне существующих европейских государств, подъем новой культуры — не Римской, а нашей собственной, европейской… Было слишком много хорошего, чтобы упоминать о плохом.