Макдональд нажал одну из кнопок на рабочем столе.
– Надо сказать, – сообщил Макдональд, – помех было значительно больше, но Саундерс специально вырезал почти все неразличимые места. Соотношение шума к сигналу – примерно пятьдесят к одному. Поэтому мы услышим лишь одну пятидесятую имеющейся записи.
Звук оказался монофоническим, хотя и доносился сразу из двух вмонтированных в стену – справа и слева – динамиков. Он не производил такого впечатления, как услышанное через наушники в пультовой, однако потрясал не меньше, чем в первые дни радио, когда люди сидели у детекторных приемников и ловили слабенькие звуки, все подряд – будь то Скенектеди, Питтсбург или Форт-Уэрт. «Создается нелепое двоякое впечатление, – думал Томас. – Возможно, это послание и пришло с другой планеты, но происхождение его наверняка земное».
«Звуки, несомненно, земного происхождения. Музыка, основанная на хроматическом ряде и местами знакомая, например увертюра из „Вильгельма Телля“. И голоса, говорившие большей частью по-английски, хотя и по-русски – тоже, и на итальянском, немецком, испанском. Английская речь. Музыка. С другой планеты? Абсурд. Но все же они это слышат».
Бесполезная передача. Атмосферные помехи и различные случайные шумы временами заглушают все, а слышимое – не более чем беспорядочные обрывки, едва различимые, но в целом совершенно неясные; ни одного завершенного сообщения и все голоса разные. Поистине Вавилонское столпотворение. Все понятно лишь настолько, чтобы у слушателей создавалось впечатление осмысленности целого.
Временами музыка или голоса доходят отчетливее, временами – по мере усиления шума – исчезают совсем. То слушателям кажется, здесь доминируют голоса, прерываемые помехами, то чудится, будто это всего лишь полоса помех, прерываемая случайными голосами.
Как в театре древних греков: хор монотонно декламирует свои сомнения и вопросы, пронизанные дельфийской неопределенностью. Слушающие инстинктивно подались вперед, словно это помогает лучше слышать…