Другая причина связана с положением России в мире, среди других стран. Наша страна является отдельной и самобытной православной цивилизацией; из иных цивилизаций ей ближе всего другая христианская цивилизация, католическо-протестантская, иначе называемая европейской, и она же именно в силу этого объективно была, есть и будет самым большим из наших врагов. Здесь нет никакого парадокса, этот принцип сформулирован еще Дарвиным: борьба между биологическими видами тем острее, чем они ближе друг к другу. Не надо упрекать меня в безбожном социал-дарвинизме: я говорю здесь вовсе не о примитивной борьбе за существование (территорию, ресурсы, и т. п.), а о цивилизационной борьбе идей — религий, укладов и представлений. Сам факт существования исламского мира, например, или дальневосточного, радикально отличающихся от мира европейско-американского, никогда не был для последнего раздражающим фактором: не всем же быть одинаковыми (нынешние потуги на глобализацию не в счет, они скоро пройдут) — мы христиане, а они язычники. А вот мы всегда были для них бельмом на глазу (как до этого Византия): как это, не мы, а христиане; как же тогда с нашим божественным правом? И к XIX веку, когда религия ушла из европейской политики, а на первое место вышел вопрос о социально-управленческих укладах, а особенно в XX веке, Россия в этом новом смысле все равно оставалась альтернативной ветвью «западной», то есть христианской, цивилизации, и именно этот факт, а не какая-то мистика определяет достойное лучшего применения упорство и последовательность западного мира в повторяющемся выборе антироссийской идеологии и политики. И поэтому близоруки те, кто говорит, что главный наш враг — агрессивный исламский мир (или экспансионистский китайский), а не христианские, пусть и несколько другие, чем мы, народы: в военном смысле в данный момент — возможно, а в цивилизационном — нет! Всегда останется западный мир нашим смертным врагом, если только один из нас не исчезнет Божьей волей с лица Земли (тоже в цивилизационном смысле, конечно, а не в физическом), потому что нет здесь достойного места для нас обоих (не по нашему, а по их выбору). Но это не повод ни для паники, ни для немедленной мобилизации. Это факт, и относиться к нему мы должны без лишних эмоций, просто как к внешнему обстоятельству жизни, вроде зимнего холода — абстрактно, может быть, оно и неприятно, но изменить нельзя, а приспособиться можно (в первую очередь по формуле Александра III: единственные друзья России — русская армия и русский флот).
Но отступление от этой золотой середины в два противоположных направления оценочно воспринимается народом совершенно по-разному: уклон в сторону излишнего противостояния — это как максимум ошибка (а может быть, и нет); а уклон в сторону объединительства и экуменизма — это предательство своих корней и самой своей сути. Вот ровно поэтому никто не предлагает канонизировать Петра I (а совсем не за упразднение Патриаршества и создание Святейшего Синода), хотя он явно был великим правителем и завоевал много земель, в том числе у Европы. Потому что он заставлял одеваться и бриться на западный манер, говорить на их языках, перенимать их обычаи; в общем, он пытался сделать из России европейскую страну, которой мы не являемся, — пусть даже и ради того, чтобы стать сильными и побеждать ту же Европу. А Иван Грозный, хотя Ливонскую войну благополучно прогадил и вообще никого в Европе не победил, зато не пытался (тоже якобы) слиться с ней в экстазе; его позиция, выраженная в ответе Курбскому: «Россия не Европа, б… сын, Россия — новый Израиль», и есть причина того (кроме вышеназванной), что его, убившего чудотворца святителя Филиппа, искренно предлагают — многие! — самого причислить к лику святых. (Я разделяю мнение Елены Чудиновой, что он был не просто не христианин, но прямой слуга дьявола, но я, как и анонсировал, пишу здесь не столько о своем мнении, сколько пытаюсь проанализировать существующие в стране массовые мнения других.)