Вот тогда-то мне и пришла в голову эта идея. Раз уж Пурвьанш действительно влюблен в Софи Бонэр, почему бы ей, вместо того чтобы избегать его, как она это делает, не поймать его в его же ловушку: дать ему ложную надежду, обещать то, что она никогда не исполнит; короче, почему бы не разжечь огонь его желания до настоящей страсти? Ведь она — актриса! Разве Мариво не приучил ее к маскараду?
— Пурвьанш правдив только в своей театральной лжи. Только там он — истинный; это — единственное место, где вы могли бы проникнуть за кулисы его спеси и заставить его обмануть самого себя.
— Он мне слишком отвратителен! В игры с дьяволом не играют!
В этой реплике явно угадывались следы религиозного воспитания, полученного ею в монастыре. За ужином мы пробовали перевести разговор на другую тему, но все время возвращались к этому человеку, и постепенно Софи узнала от нас о его подлых интригах, об Альберте и Даниель. В какой-то момент Алиса чуть было не рассказала ей о своей матери, но сдержалась. Хотели мы того или нет, но даже в то время, пока мы замышляли заговор против Пурвьанша, он все время был здесь, рядом с нами: он незримо сидел за нашим столом, он хватал с него жирные куски своими грязными пальцами.
XIV
Любопытно, насколько человек всегда готов изменить свои суждения и свои пристрастия. Я так восторгался Натом, что легко принимал его подлые поступки и даже находил в них некую мудрость. Я застыл в своем восхищении, потому что он соизволил выбрать меня доверенным лицом своих мерзостей, чтобы не сказать — преступлений. Я всегда чувствовал себя мелкой сошкой, а он возвысил меня до себя, швырнув в пучину, в которой обитал сам. Отдавал ли я себе тогда отчет, что, сделав из меня своего жалкого сообщника, он вывалял меня в грязи — точно так же, как поступал со своими жертвами. Его откровенность со мной была просто еще одним ловким способом обмана.
Гнусное зрелище, на которое он заставил смотреть Алису, окончательно убедило меня в низости его намерений, но к решительным действиям меня подтолкнул шантаж Софи.
Не предупредив ни о чем свою любовницу, на следующей неделе я отправился в частный особняк Распай. Изрядно удивленная этим визитом, Мария-Ангелина приняла меня в салоне в стиле ампир — таком торжественном и скучном и настолько пропахшем пылью, что я тут же понял, почему эта женщина так нуждалась в глотке свежего воздуха!
Она изображала аристократку, и ей это чудесно удавалось. Возможно, она намеревалась поехать на коктейль, потому что была одета в дорогой костюм от известного кутюрье, обтягивавший ее роскошное тело, как перчатка.
— А, — изрекла она с отсутствующим видом, — припоминаю… Вы — тот самый молодой человек, друг моей дочери… Не встречались ли мы с вами на премьере пьесы этого режиссера, этого писателя… как, вы сказали, его зовут?
Она так уверенно играла роль светской дамы, ее спокойствие было настоящим чудом. Я счел ненужным напоминать ей имя ее любовника. Вместо этого я, как и собирался, произнес название улицы Поль-Валери — словно некий пароль. Мне тотчас же предложили сесть. Я представлял себе, в каком беспорядке должны были метаться сейчас в этой прекрасной головке тревожные мысли. Но ничего не заметил. На ее губах расцвела улыбка. Ресницы даже не шелохнулись. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, казалось, эта улица ничего для нее не значит. Мадам Распай, еще более Шерманден-Мутье, чем обычно, осведомилась:
— Ну, так что же?
Никогда раньше слова не слетали с моего языка с таким трудом; задыхаясь будто в горячке, я глухо проговорил:
— Пурвьанш водил туда Алису.
После этих слов повисло тяжелое холодное молчание. Тогда ее маска внезапно треснула, голос женщины зазвучал точно из могилы:
— Что вы сказали?
И я, растерявшись и опьянев от дерзости, одновременно горькой и сладкой как месть, отрезал:
— Она вас там видела.
— Меня?
Это был стон. Стон загнанного зверя, в собственном логове пронзенного стрелой охотника. Она вскочила, бросилась к дверям, проверила, хорошо ли они закрыты, вернулась обратно, глядя на меня обезумевшими глазами и нервно поправляя распавшуюся прическу. И переспросила, выговаривая каждое слово:
— Алиса видела меня там?
Я упрямо подтвердил:
— Да, и это Пурвьанш ее заставил.
Она рухнула в кресло, закрыла лицо руками, но минуту спустя подняла голову и поглядела сквозь меня — так, словно меня здесь не было:
— Он заставил…
Но, овладев собой, она заговорила иначе:
— Алиса… Да что она может знать о таких вещах! Разве у нее есть опыт, чтобы судить меня? А вы, мсье, по какому праву вы рассказываете мне эту историю, потому что ведь это ложь, не так ли? Алиса ничего не знает. Она никогда не была на улице Поль-Валери. Нат никогда не привел бы ее туда! Нет, он никогда бы этого не сделал!
— Пурвьанш на все способен, — глуповато заявил я, видя, что она от меня ускользает.
— Он — гений! И если уж вы позволили себе вмешаться в мою личную жизнь, знайте, что Нат создал из меня ту личность, какой в глубине души я всегда и хотела быть! Разве он принуждал меня к этому? Я сама захотела подчиняться его законам.