Наконец меня просят отойти в сторону. Очередь снова двинулась, но без меня. Понять, о чем говорили между собой стражи границы, было нелегко — они общались на смеси испанского с языком местных индейцев гуарани. Но кое-что все-таки я уловил: они гадали, как же меня классифицировать — как туриста или же все-таки как журналиста, надо ли в этом случае изымать у меня паспорт или нет. Но не пускать в страну они права не имели: в паспорте стояла вполне легальная «виза вежливости». Кто-то пошел консультироваться с вышестоящим начальством. Прошло еще минут тридцать. Пассажиры уже разобрали багаж и покинули сразу опустевший и как-то присмиревший аэропорт. Каждое слово, каждый звук, до этого тонувшие в неистовом гомоне веселых людей, теперь разносились под сводами гулким и холодным эхом. Наконец откуда-то снизошло чье-то высочайшее указание, улыбки как по команде тотчас озарили каменные лица служак, и мне вернули паспорт: «Добро пожаловать!» Здесь же, у стойки кооператива таксистов, за твердую и относительно невысокую плату я нанял автомобиль, предупредительный шофер погрузил мой чемодан, и мы двинулись в город.
Не раз приходилось мне въезжать в незнакомые большие города Латинской Америки. Почти всегда путь из аэропорта лежал через унылые, пыльные пригороды, усеянные печальными поселками нищеты. Здесь ничего подобного не было. Вокруг аккуратные поля и фермы со стадами коров, небольшие фабрики, склады и стоянки грузовиков — тоже на удивление прибранные, без хлама и мусора. Позже я видел и нищету, и убогость бедняцких районов, и ту же «Венецию» со зловонными лужами застоявшейся воды, проникающей внутрь домов. Но здесь, чем ближе к столице, тем богаче и элегантнее становилось человеческое жилье, чище проспекты, еще больше зелени вокруг. На каждом шагу что ни вилла, то произведение архитектуры, и по красоте постройки, и по тому, как она вписана в общий ансамбль улицы, ну и по роскоши тоже. На крышах многих домов красовались блестящие чаши параболических телевизионных антенн. У подъездов по два, а то и более автомобилей. Усыпанные яркими оранжевыми плодами, апельсиновые деревья росли прямо вдоль тротуаров и придавали городу какой-то праздничный вид. Бросалось в глаза обилие немецких названий на ресторанчиках и кафе, повсюду реклама марок пива, тоже немецких: «Бавария», «Пильзен», «Мюнич» («Мюнхен»). Но чаще всего на рекламных щитах, да и вообще повсюду мелькало слово «Гуарани».
С ним сталкиваешься сразу же по приезде: гуарани — национальная валюта, ходящая наравне с долларом, правда, дешевле его почти в 1300 раз. Название происходит от самого многочисленного индейского племени, давшего этой стране второй государственный язык, самобытную культуру, фольклор и традиции. На гуарани, как и на испанском, сейчас говорят практически все, даже иммигранты. Очень забавно бывает порой слушать радио или смотреть телепередачу новостей, особенно когда берут интервью у какого-нибудь агрария, и замечать, как люди в разговоре постепенно, именно постепенно, переходят на более удобный им гуарани. А то бывает и так, что в радиопередаче, целиком идущей на этом языке, неожиданно проскакивают такие, до боли знакомые нам слова, как «гласность», «перестройка». В самом деле, они сейчас там в моде, прочно вошли в местный лексикон, стали «своими». И в этом нет ничего странного, ведь процессы, идущие у нас и в Парагвае, очень похожи. И там, и у нас после многих лет единовластия одной партии и ее военно-гражданской бюрократии пришли времена перемен, и в Парагвае очень внимательно следят за идущими в СНГ процессами.
Гуарани же, помимо всего прочего, считается здесь символом «парагвайства», местного патриотизма. Благодаря этому вся жизнь парагвайца от рождения до смерти проходит под его знаком, и трудно найти здесь какую-либо форму человеческой деятельности или ее плодов, которым бы не было присвоено имя «Гуарани»: марка пива и содовой, названия обменных касс и кефира, крупнейшего пятизвездного отеля на главной площади Героев, туркомпании и масла, магазинов, лавочек, печенья, контор автопрокатных и... похоронных.
Мой повышенный интерес к окрестностям не ускользнул от внимания шофера такси. Он вежливо поинтересовался, не впервые ли я в Парагвае. Получив утвердительный ответ, с готовностью сам предложил «кое-что» показать и рассказать по ходу движения.
Путь к центру лежал по улицам, насыщенным «достопримечательностями», связанными с событиями февральского военного переворота 1989 года. Сделав небольшой крюк, услужливый таксист показал мне, например, здание американского посольства. Огромный, площадью с наши Лужники, квартал, охваченный мощной, метровой толщины железобетонной стеной, отделанной снаружи внешне безобидным и даже привлекательным орнаментом. «Ни один имеющийся в Парагвае снаряд ее не пробьет!» — с непонятной мне гордостью сказал водитель. Стену возвели прямо накануне переворота, в ожидании его. Хозяева этого квартала, видимо, опасались, что бои за власть будут более ожесточенными, чем оказалось, и заранее позаботились о своей безопасности.